Николай Панов – В океане. Повесть (страница 35)
- А с ней вы не объяснились о пропаже?
- Пробовал… Сегодня, как раз перед поездкой сюда… Но она опять начала о любви. Я, правда, вдовец, но это не дает ей права… Я выскочил на бак, как из бани… Запугала меня женщина эта!
- А вы где на баке стояли - у трапа или ближе к якорь-цепям? - без видимой связи с предыдущим, с интересом спросил Агеев.
- У самого трапа стоял… - большим платком Тихон Матвеевич стирал с лица пот.
- Он взглянул на мичмана - и поразился. Напряженная настороженность сошла с лица Агеева, сменилась доброй, мягкой, почти мечтательной усмешкой.
- Стало быть, он в иллюминатор смотрел, - сказал мичман.
- При чем здесь иллюминатор?
- Под баком, как раз где вы стояли, - каютка-буфет. Там, верно, Татьяна Петровна хозяйством занималась, - пояснил чуть застенчиво Агеев. - Ну этот парень, ясно, и засмотрелся на нее с пирса. И подмигнул ей… Может быть, таким манером познакомиться хотел - как малокультурный европеец. Дело объяснимое: кто такую девушку увидит - каждого к ней потянет.
- Да, конечно, Глафире он не стал бы подмигивать! - сказал Тихон Матвеевич с содроганием. - Но знаете, мичман, именно Глафира Львовна, когда я отступил, так сказать, под ее натиском на бак, зашла в ту каютку…
Глава семнадцатая
ЧЕТВЕРО В БАРЕ
Три моряка не спеша поднимались из порта в город. Прямо от воды начинались деревянные, крытые черепицей дома: поверх остроконечных крыш - большие рекламы табачных фирм, на стеклах окон и вдоль деревянных фасадов - фамилии владельцев размещенных здесь лавок и контор. Витрины портовых лавчонок пестрели глянцевыми пачками сигарет, платками ярчайших расцветок, ножами в кожаных чехлах.
У дверей подвальных помещений - рыболовные принадлежности, сети, удилища, бухты толстых и тонких тросов, сложенная кипами парусина.
В одной из витрин блестели серебром и бронзой маленькие и большие кресты, виднелись картинки религиозного содержания, лежали толстые книги с крестами, тисненными на переплетах.
- Здесь миссионеры своим товаром торгуют - отпущением всяких грехов, - сказал авторитетно Фролов. Не впервые бродил он в заграничных портах. - А вот если в ту лавчонку, в подвальчик зайти - тебе татуировку на любой части тела выбьют, по последнему слову техники! - Он лукаво прищурил глаза. - Может, зайдешь, Жуков? Разукрасят тебя, как индейца! А потом рядом крестик и библию купишь, чтобы в море тебя косатки не съели.
- Не очень смешно, - ответил рассеянно Жуков…
Узкие, мощенные плиточным камнем, стремящиеся вверх переулки.
Деревянные домики, потемневшие от времени, с висячими галереями, выступающими над мостовой, тесно жмутся друг к другу.
Тяжелым запахом китового жира, сырым, холодным воздухом тянет из переулочных щелей. Здесь и там сидят у дверей, чинят задумчиво сети молчаливые люди. Женщины стирают белье, на камнях играют белокурые дети. Кожаные ведра висят у входов в дома…
- Это у них, видно, противопожарная охрана, - сказал без улыбки Фролов, рассматривая ведра. - Не очень-то сладко живет здесь народ.
- Да, скучновато живут, в каких-то щелях гнездятся, - откликнулся Илюшин. - Начисто снести бы древность эту, нормальные дома построить.
- А слышали, товарищи, что норвежский лоцман рассказывал? - спросил Жуков. - Портовые кварталы здесь четыре раза сгорали с тех пор, как Берген стоит. Совсем недавно - в тысяча девятьсот шестнадцатом году - почти полгорода пожар уничтожил. И восстановлены эти кварталы в прежнем виде, вплоть до кожаных ведер и гербов над дверями, чтоб иностранные туристы на древний Берген могли любоваться. А свой народ пусть в сырости и духоте живет, от туберкулеза погибает.
- Чудно, - хмурился Илюшин.
Жуков с интересом и достоинством поглядывал кругом, с гордостью замечал, что именно на нем прежде всего останавливаются взгляды встречных.
Еще бы, советский военный моряк!
Жуков заметил, что шедший рядом Фролов раза два одобрительно и чуть ли не завистливо окинул взглядом его форму первого срока.
И точно - неотступное чувство вдруг охватило Фролова, чувство не зависти, а скорее обиды на себя самого. Вот он, Димка Фролов, боевой балтийский моряк, североморец-катерник, разведчик морской пехоты, идет не в овеянной легендами форме военных моряков, а в штатском, да еще в костюме иностранной продукции, в этом «дерьме в целлофане», как обидно метко выразился мичман Агеев.
То ли дело пройтись по городу этой страны, которую помог освободить от фашистов, в сопках которой геройствовал в военные годы, одетым в матросскую или старшинскую форму, скромную и одновременно мужественно-нарядную!
Да, напрасно ушел он на гражданские корабли с любимого военного флота. Сейчас уже мог бы быть курсантом, учиться на офицера, как многие матросы - друзья фронтовых дней…
Он задумался так глубоко, что не заметил, как сзади остались извилистые переулки. Со стен смотрели смеющиеся лица красавиц, свирепые глаза красавцев с револьверами в руках - кинематографическая голливудская жизнь…
Под полосатой парусиной навесов, слегка колеблемой ветерком, стучали пивные кружки, манили отдохнуть глубокие кресла у столиков.
- По кружечке выпьем? - предложил спутникам Фролов.
- Посмотрим, какое оно, норвежское, - откликнулся Илюшин.
- Хэлло, рашен! - раздался сзади них негромкий возглас.
К ним подходил высокий худой негр. Штатский костюм из бумажного лоснящегося материала мешковато висел на его длинноногой фигуре. Соломенная шляпа была сдвинута на затылок, открывая шоколадно-коричневое лицо. Широкие челюсти раздвинулись в радостной улыбке, обнажив два ряда ровных больших зубов,
- Хэлло! - повторил негр. Протягивая руку, пальцем другой руки указывал на себя. - Симэн! Америкэн шип! Лонг лив совьет Рашен, Москва![3]
Столько молодой радости, искреннего чувства было в этом приветствии, что советские моряки сразу заулыбались. Негр жал руки по очереди всем троим.
Они рассматривали друг друга с живым интересом и с некоторой неловкостью, которую испытывают люди, симпатизирующие один другому, но не владеющие общим языком.
- Вот и порядок! - сказал никогда не терявшийся Фролов. - С ним вместе пивка и выпьем!
- Фрейндшип! Бир![4] - указал он на вход под навес негру.
Негр явно смутился. Потряс головой. Пошел по улице, маня за собой русских моряков.
- Да нет, сюда вот в бар зайдем, понятно? - Фролов сложил руку горстью и поднес ко рту. - В бар. Бир. Дринк. Вот какой непонятливый! Пойдем!
Он взял за руку упиравшегося американца, повел под навес.
За столиком слышался невнятный картавый говор. Сидели люди в пестрых спортивных костюмах, через плечи - ремешки фотоаппаратов. Томные дамы в очень коротких платьях с сигаретами в зубах. Обветренные широкоплечие парни, бритые и бородатые, с татуировкой под распахнутыми комбинезонами. Дальше - отдельно - такие же смуглые, краснолицые, но в крахмальных воротничках, в светлых чесучовых костюмах.
Фролов подошел к столику с незанятыми плетеными креслами вокруг. Позвенел кронами в кармане - зарплатой, полученной на корабле. Показал на одно из кресел американцу:
- Присаживайся, мистер, выпьем за дружбу народов.
Но негр не садился. Нерешительно стоял у столика. Разговор кругом умолкал. Почти силой Фролов усадил негра в кресло, сам сел рядом.
- Четыре кружечки пивка! - помахал рукой остановившейся невдалеке девушке в крахмальном переднике, с худощавым голубоглазым лицом.
Особа в короткой юбке, с ярко-лиловыми губами встала порывисто из-за соседнего столика, пошла к выходу из бара. Юноша с фотоаппаратом кинулся вслед за ней. У негра был очень несчастный, испуганный вид.
- Неужели из-за нас переполох? - сказал Жуков.
- Нет, тут другое… - Фролов смотрел на вышедшего из-за буфетной стойки, приближавшегося к ним бармена.
- Нот биэ фоо блек, - медленно сказал бармен. - Рашен - иес! - Он ухмыльнулся Фролову. - Нигер - нот![5] - выразительно указал негру на выход.
Негр сидел словно окаменев. Его плоские щеки посерели.
- Ах расисты чертовы! - воскликнул Фролов. Только сейчас заметил, что все кругом смотрят на них. Он был очень взволнован, побагровел до самых белков. - Это мы, похоже, в американскую компанию попали. Ничего, покажем им, как советский человек смотрит на это дело.
Успокоительно он положил ладонь на колено негра. Почувствовал острую жалость, ощутив в этом колене неуемную дрожь. Негр сидел по-прежнему прямо и неподвижно.
Грузный человек в белом кителе медленно встал из-за дальнего столика, надвинул на лоб высокую фуражку, пошел решительно через бар. Он подходил к негру, и тот, как бы против воли, стал медленно приподыматься с кресла.
Офицер выкрикнул что-то повелительное. Негр вежливо ответил, просительно сложив руки, не сводя с офицера глаз.
- Постойте-ка, мистер, - начал было Фролов. Особенно запомнились ему в этот момент синевато-багровые, до блеска выбритые щеки американца, его красная надувшаяся шея, врезавшийся в нее накрахмаленный воротник.
Негр вскинул руки к лицу странно беспомощным, пугливым движением. Но еще быстрее кулак человека в капитанской фуражке опустился на метнувшееся назад лицо.
Американец ударял с привычной быстротой, что-то выкрикивая угрожающее, и негр стоял, опустив руки вдоль тела; после каждого удара откидывалось его залившееся кровью лицо.
- Стой, мистер, так нельзя! - крикнул опомнившийся Фролов. Он вскочил с кресла, удержал покрытую татуировкой руку. Американец что-то пробормотал, замахнулся снова.