Николай Панов – Судороги (страница 15)

– Я же говорю, что не знаю, – не смотря в сторону посетителя ответил Браун. – Я вообще ничего не знаю.

– Значит, не знаешь? – посетитель присел на корточки. – А меня ты узнаешь?!

Наконец Браун соизволил взглянуть на посетителя. А увидев побледнел. Это был Эндрю! Браун чуть не заорал.

– Тише, тише, а то придушу прямо здесь, – прошипел Эндрю, сверля звериными глазами Брауна, – Кого ты видел, говори, только тихо-тихо.

– С-с-сэр, – начал Браун, – я не знаю, клянусь не знаю. Она была там, под водой. Это была русалка.

– Та-а-аккк! – Эндрю обняв Брауна левой рукой, пальцами больно сдавил ему шею. – Значит ты ее видел!

– С-с-с-сэр! – Браун втянул голову в плечи и хотел закричать.

– Тише, тише, – в голосе Эндрю звучала угроза, – Я же сказал, будешь шуметь, задавлю! Прямо здесь! Паршивец! А трость мне сильно помогла.

В этот момент дверь палаты распахнулась, и в нее буквально влетел тот, кого ждал Эндрю.

– Вот! Это все, что удалось найти! – с порога брякнул он и бросил на стоявший здесь же стол бумаги.

Это были рукописи Альфреда Росса.

– Так, – произнес Эндрю, – не густо. Но это ничего. Сейчас мы едем к себе и забираем с собой этого говнюка!

Он показал на Брауна. Браун побледнел еще раз. Все происходило очень быстро.

– Сейчас ты нам подпишешь бумагу, – брякнул Эндрю Брауну.

Затем вынул из папки документ и положил перед ним. Затем дал ручку. В документе было написано о том, что он, Браун, не возражает ехать с этими добропорядочными джентльменами.

– Я это не буду подписывать, – пролепетал Браун.

– Мартин, – произнес вместо ответа Эндрю, – мне кажется здесь очень душно. Это же надо, в каких условиях держат больных. Мне кажется, что он вот-вот задохнется!

Мартин цинично улыбнулся и взял в руки подушку. Браун оторопел.

– Ну так что? – наклонился к нему Эндрю. – Будем подписывать, или как?

– Хорошо, – ответил Браун, – я подпишу.

Мартин, молча наблюдая за сценой, тискал подушку в руках. Браун взял ручку, что-то вывел ей на бумаге и вдруг кинулся на Эндрю! Ему не раз приходилось ловить рыбу под водой, протыкая ее копьем. Сноровка в этом деле не подвела Брауна и оказалась кстати. Защищая свою жизнь, Браун воткнул ручку, со всего размаха в лицо Эндрю, попав ему прямо в глаз! Все произошло настолько неожиданно, что Эндрю поначалу ничего не понял, а уж потом, залитый кровью, закрыл все то, что осталось от глаза руками и заорал. Мартин резко попятился назад, закрывая себя подушкой, которую только что тискал в руках, но все равно, получил по физиономии. А Браун, не долго думая, выбежал из палаты. Пробежав несколько метров, был схвачен медперсоналом. Его вернули на прежнее место. Когда открывали дверь палаты, то обнаружили там бледную как мел врача, ту самую, которая поддалась на уговоры Эндрю. Сам он сидел, раскачиваясь на полу, и стонал от боли зажимая рану. Ему было больно втройне! Его тут же отправили в другую больницу на операцию. Ну а Мартина попросту выгнали за пределы больницы. Ему вообще везло по жизни. То его Альфред Росс выгнал, то теперь медперсонал! А Браун таким образом избежал смети, а если бы и выжил в палате, то не избежать ему было бы пыток в лапах Эндрю. Во всяком случае, пока для него все обошлось. А вот папка с бумагами, осталась лежать на столе. На нее никто не обратил внимания. Мартин после нападения Брауна на Эндрю попросту забыл про нее, а вспомнил, когда уже был за пределами больницы. Наплевавшись досыта, он отправился восвояси. Приказ был отдан молниеносно – к Брауну никого более не пускать! Это было на руку Брауну, а вот когда все улеглось, он обратил внимание на папку. Он сразу вспомнил, как тот, который мял в руках подушку, бросил ее на стол с репликой: «Все, что удалось найти!» «Что все?», подумал Браун, «Что вообще происходит? Почему я здесь? Ведь я не больной! Почему эти двое так заинтересовались этой моей русалкой? Может они что-то знают? Может разгадка русалки находится здесь, в этой папке?» Браун, осторожно взяв папку, раскрыл ее.

Действие двадцать четвертое

Извечные дилеммы и проблемы отцов и детей. В случае с Яном проблемы матерей и сыновей. Он чувствовал себя не просто одиноким человеком, тоталитарный характер матери уничтожал и то последнее, что оставалось в нем. Мать была всегда права. Это, по сути, являлось первым пунктом в жизни Яна. Пунктом вторым и последним являлось то, что если мать и не права, то полагалось в таком случае обратиться к пункту первому. Вот так, с позволения сказать, и жил Ян. Скорее, просто существовал. Поначалу вроде все так и должно было быть. Но время берет свое. Мать постоянно долдонила ему об учебе. Ян и сам был не против учебы, но уж слишком большая настойчивость матери по этому поводу тоже надоедала. Да и сам он уже хотел любви. Он хотел любить. Но, выращенный в условиях «мимозы», Ян боялся жизни. Он боялся и стеснялся девушек. Но однажды, увидев ту девушку на скале, понял, что не в силах быть без нее. Уж больно ему понравилась ее фигура. Не просто величественная, а современно красивая. Выходя на пристань, он всегда смотрел на заветную скалу. До того, как на ее вершине он не увидел эту девушку, эта скала ровно ничего для него не значила. А вот теперь, после ее появления, она стала для него заветной! Он душой тянулся к этой скале. А та девушка была для него как сказочное видение.

– Опять на скалу пялишься? – проговорила подошедшая мать.

– Ну и что тут такого? – промолвил Ян.

– Ну пойди, познакомься, – мать была серьезна.

Еще бы! После истории с бюстгалтером она забеспокоилась о Яне.

– Но как? – голос Яна был раздражен.

– Да вот так, запросто! – ответила мать.

– Я не умею, – отрезал Ян.

– Это ты не умеешь. А вот мамины вещи тискать умеешь, – тихо проговорила мать и добавила, – Да, пока мамы нет, пока ты один, ты герой!

– Слушай! – Ян посмотрел на мать. – Что ты хочешь? Ты сама меня таким воспитала!

– «Я хочу»! – тут мать потупила взгляд. – Вечно у тебя я во всем виновата!

– Да причем тут это! – Ян повернулся к морю. – Не умею я.

С этими словами Ян направился к пляжу. Кругом девушки, женщины. Конечно, у него голова шла кругом. Ян опять ненароком взглянул на скалу. Она пустовала. Ян вздохнул и, войдя в море, поплыл.

– Далеко не уплывай! – крикнула ему мать.

Конечно, можно понять ее беспокойство. Но она испугалась за сына, видя его настроение. А Ян плыл и плыл в водах моря, пытаясь заглушить в себе боль безответной любви. Он боялся даже познакомиться, не то что сделать предложение девушке, тем более той, которую любит.

Так шли дни его отдыха на море. Мать, желавшая сыну только «добра», продлевала дни пребывания на море. Правда в этом случае, это «добро», было, как ни странно, действительно добром. Во всяком случае, для Яна. Мать же хотела, чтобы он набрался сил к учебе.

А вот неподалеку, на пристани, была целая группа ныряльщиков с аквалангами. Возглавлял эту группу некто Борис. Так он себя и называл. Без всякого отчества. Просто Борис. Он хорошо знал Тома и Брауна. Слышал и об истории, которая с ними произошла. Борис не был суеверным человеком, все приписал действию гипоксии.

– Знаешь, Том, – говорил он в разговоре с Томом, – я не знаю. Я не суеверен. Да и не очень-то хорошо быть суеверным на глубине.

– Так ты бы видел его! – говорил Том. – Какой был надрыв в голосе!

– Не зря ведь в клинику-то угодил! Врачи разобрались! – ответил Борис.

– А ты и успокоился на этом! – подвел итог Том. – Так, что ли?

– Да не знаю я! – с раздражением ответил Борис. – Не знаю!

– Это легче всего сказать, – ответил Том, – и успокоить себя, так сказать, врачами. Ну если забрали, значит действительно заглючило, мол, человека. Ну с кем не бывает?

Борис промолчал. Том был прав. Но делать было нечего. Только время могло расставить все на свои места. Заправляли баллоны до отказа и ныряли. Далеко не отплывали. Хотя находились любители поохотиться на мелких катранов. Но у Бориса все было четко. Он все-таки отвечал за таких любителей подводного плавания. Он даже и не подозревал, что ему вскоре придется встретиться с Яном.

Действие двадцать пятое

Этой ночью Стэлле опять снилась яркая точка на морском дне. Опять она плыла к ней, но все тщетно. Стэлка уже свыклась с этим и просто не обращала внимания. Мало ли что снится. Сон есть сон. А утро было хорошим. Солнечным. Баба Серафима готовила завтрак. Дед Антон копался в огороде.

– Скоро, внученька, за стол, – сказала Серафима, ставя красивый чайник.

– Хорошо, бабушка, – проговорила Стэлла и пошла в ванну.

После сытного и вкусного завтрака Стелла пошла к себе в комнату. Ей вдруг захотелось прилечь. Она взяла скрипку и начала перебирать пальцами струны. Какая-то странная тревога накатила на нее. Она встала и, подойдя к комоду, открыла его. Там, в глубине, лежал отцовский подарок – клинок на ремне для ношения. Сколько она уже жила, а ни разу не надевала его. И вот она всем сердцем осознала, что пришел момент его надеть. Она взяла ремень с клинком и надела его. Она еще немного полежала. Солнце уже высоко. Тут к ней постучалась баба Серафима:

– Внученька! Ты лежишь? Часом не заболела?

– Нет, бабушка, все хорошо, – ответила Стелла.

Баба Серафима пошла к столу, закрыв дверь комнаты Стэллы. Стэлла продолжала лежать, заложив руки за голову. Все было вроде как хорошо, кроме одного – какой-то тревоги. Полежав еще немного, она вдруг решительно встала и вышла из своей комнаты. На ней была спортивного покроя майка желтого цвета, обтягивающая ее стройную фигуру. Мини юбка, так же обтягивающая. Клинок покоился на левом бедре. Дар речи пропал у стариков, когда она вышла к ним вот в таком наряде. Да и еще с клинком на бедре! Дед Антон только и смог произнести, глядя на нее: