Николай Палибин – Записки адвоката. Организация советского суда в 20-30 годы (страница 4)

Обвинение было предъявлено правильно, по ст. 142 УК РСФСР, которая говорит о тяжких телесных повреждениях, в результате которых следует смерть. Это квалифицированное убийство, соединенное с истязаниями и мучениями. Кроме того, там же была добавлена и ст. 17 УК РСФСР, также правильно; она говорит о соучастии нескольких лиц в одном преступлении. Так или иначе, смерть последовала, и в силу ст. 17 УК РСФСР все преступники отвечали солидарно за убийство. Переход к ст. 146, как это сделал судья Раевский, был недопустим, так как эта статья говорила о «побоях», не опасных для здоровья и жизни (два соседа поругались и один другого побил). А «вывезли» обвиняемых десять лошадей, данных в виде взятки.

Дня через два я встретил в станице своего приятеля адвоката. Он мне рассказал, что, возвращаясь поздно домой, видел, как приезжий защитник, проводивший и выигравший дело, выходил с заднего крыльца «духана», бережно поддерживая под руки члена Краевого суда Раевского. Оба они, сильно покачиваясь, скрылись в глухой темной улице станицы.

Я лично проиграл дело у того же Раевского в ту же сессию. Мой клиент обвинялся в убийстве из дробового ружья через окно. У него действительно был дробовик, но при обыске оказалось, что ствол чист. Следователь решил, что обвиняемый его вычистил, и в основу обвинения была положена «экспертиза». Следователь взял дробь номер 5, зарядил ею ружье обвиняемого и выстрелил в кирпичную стену. Собрав затем с земли деформированную дробь, он сличил ее с дробью, извлеченной из стен хаты и тела убитого, и сделал вывод, что преступление совершено из ружья обвиняемого. Я доказывал, что эксперт должен быть независимым. Раевский грубо меня прервал и к следующему делу даже не допустил, вопреки закону о том, что обвиняемый может иметь защитника по своему выбору. После всего этого я понял, что Раевский не только берет, но и вымогает от защитника взятки путем нажима и незаконного ограничения прав защиты.

Взятки при этом не в одной лишь глуши были обычным явлением. То же самое происходило и в крупных городах. Так, народный судья 4-го участка Екатеринодара (Краснодара) Данилов брал деньгами, водкой, хорошо очищенным самогоном, продуктами, а с женщин – натурой. Защитник В., красный партизан гражданской войны, решил его изобличить. Но обвинение во взяточничестве опасно тем, что может повлечь встречное обвинение в ложном доносе по ст. 95 УК РСФСР. Так оно и случилось, тем более что два следователя, допрашивавшие свидетелей, указанных защитником В., прибегали при допросе к помощи наганов, и свидетели отказались от всего им известного.

Кроме того, председатель Краснодарского краевого суда вызвал к себе в кабинет защитника В., запер на ключ дверь и, сев за письменный стол, выдвинул боковой ящик. Это всегда так делалось, для убедительности (дверь на замке, а в ящике револьвер): «Как ты смеешь марать нашего судью, члена партии, да я тебя…» – дальше следовала брань. Дело дошло до того, что председатель выхватил револьвер, а защитник схватил со стола чернильницу, бросил в белый костюм председателя, воспользовавшись растерянностью залитого чернилами председателя, выпрыгнул в окно и отправился на телеграф посылать телеграмму прокурору республики: «Прошу немедленно прислать следователя по важнейшим делам».

Приехал следователь. До его приезда защитник В. скрывался. Следователь, просмотрев производство по делу, тоже стал склоняться к «ложному доносу». Тогда защитник В. принес ему альбом с фотографиями входной двери дома, где жил судья Данилов. (Защитник жил напротив.) «Почему эта женщина выходит из дверей дома судьи, когда она живет совершенно в другом месте? Фамилия ее такая-то, и ее дело, за номером таким-то, о варке самогона находится в народном суде 4-го участка. А этот мужчина, входящий в дверь, обвиняется в растрате. Номер его дела такой-то. Еще двое мужчин. Их дело тоже в народном суде. И еще одна женщина, с делом за номером таким-то…»

Теперь уже колесо завертелось в обратную сторону. Председатель был переведен на ту же должность, кажется, в Томск или Омск. Защитник В., впрочем, тоже скоро куда-то переехал, и о нем больше ничего не было слышно. Судья был предан суду и осужден на четыре года. Но такие как он и в местах заключения, и в концлагерях, как бывшие судебные работники и члены партии, занимают привилегированное положение, тем более что они «бытовики», а не «политические». Зачастую они получают оружие и командные должности, продолжают вымогать взятки с заключенных или просто крадут посылки.

Сколько же просидит этот судья в тюрьме? Во-первых, ему, как бытовику, будут зачтены два дня за три, во-вторых, просидев половину этого сокращенного срока, он будет освобожден по условно-досрочному освобождению. Итого получается максимум 16 месяцев, а то и меньше, если он своим жестоким отношением к другим заключенным заслужит особое расположение начальства.

Глава 3. Другие типы

Идеи правды и добра – слишком абстрактные понятия для судебных работников советской юстиции, которые проводят в жизнь директивы партии или так называемую «судебную политику», проявляя при этом максимум подхалимажа и шкурничества, но вместе с тем «рвут» там, где можно, и усердно служат богам Госспирту и Пищевкусу. Взятка вообще предрасполагает к «роскошному» образу жизни, а роскошь, в понятии некультурного человека, это водка. Судья Черкезов просто «не просыхал» и утверждал, что без водки у него не работает «пищеварение». Разумов всегда требовал додачи в виде бутылки. Раевского волок под руки из трактира защитник. Гофман устраивал пьяные оргии. Народный судья гор. Краснодара брал даже самогоном.

На судью Колина секретарь выливал ведро холодной воды перед разбором дел, чтобы привести его в чувство. Еще один судья, Николенко, запирался с секретарем в кабинете, и они проводили там целые сутки, не уходили домой спать, отменяли судебные заседания. Приехавшие десятки подвод из соседних станиц уезжали обратно, а наутро уборщица мыла полы и убирала нечистоты. И эти два алкоголика вершили суд и расправу в нашей станице в течение девяти месяцев, пока их не перевели в другое место. Судью Кондратьева неоднократно пьяного убирали с улицы, так как он спал где-нибудь на тротуаре. И это был народный судья 1-го участка областного города, имевший заслуги перед революцией, орден Красного знамени и звание старого заслуженного партизана.

Такого пьянства, как в СССР, я не видел ни в Азии, ни в Европе, ни в Америке. А главное, я нигде не встречал, чтобы за лишний кусок съеденного хлеба правительство штрафовало, а за пьянство – выдавало премию. При перерасходе хлеботоргующими организациями муки сверх утвержденного плана организации уплачивают штраф. При перевыполнении плана по продаже водки они получают премию-бонус. Госспирт омывает берега Румынии, Венгрии, Польши, докатывается даже до Америки. Пищевкус же бедный: он ютится в артелях, носящих его имя, в разных харчевнях и обжорках советского «общественного питания». Если у Посейдона в руках трезубец, которым он пронзает служителя своего культа, и от удара живительная влага растекается по всем жилам, в особенности если человек пьет одним залпом «командировочную», т. е. чайный стакан, то у Пищевкуса в одной руке корочка черного хлеба, а в другой – соленый огурец…

Не могу все же не упомянуть о судьях-«бессеребренниках», но спешу оговориться. Они рады были бы взять, но никто им не давал, так как это было совершенно бесполезно. Например, судья Федорова. Это была партийная дура с судебной нагрузкой по партийной линии. Она, видимо, чему-то училась, на каком-нибудь рабфаке, вступила в партию. Ходила в черном платье с кружевами. Будучи совершенно неграмотной и невежественной в судебном деле, она «зарылась» окончательно в юридических вопросах и судебных производствах. Дело дошло до того, что она не успевала выходить из своего судебного кабинета, а потому завела какое-то грязное ведро, и кабинет время от времени запирался. Ведро накрывалось какой-нибудь перепиской и ставилось в шкаф. Присутствие его, конечно, весьма ощущалось посетителями.

Федорова затягивала разборы дел до невероятности. Суд, не закончив, обычно, всех назначенных к слушанию дел, расходился, когда начинался в станице утренний базар. Вела она дела скучно, монотонно, и часа в два или три ночи уже все засыпали. Спала и публика, дожидаясь своего дела, кто на лавке, кто на полу. Засыпали народные заседатели, склонив голову на стол. Заснул однажды и прокурор. Не спала только Федорова, мучавшая допросами свидетеля, дремавшего и едва стоявшего на ногах. Временами она начинала с ожесточением чесать пятерней то голову, то различные части тела, так как ее заедали вши.

Я подошел к прокурору и разбудил его. Он сказал: «Я вопросов не имею», – и склонил опять голову. За что же ей было «давать», когда она писала такое в своих решениях и приговорах, что ни в какие ворота не влезало, а лучше она написать не могла. И это было не в начале революции, а в тридцатые годы, т. е. уже после создания собственных пролетарских кадров интеллигенции.

Следующий «бессеребренник» – судья Михайлик, мальчишка 22–23 лет. Я приехал к нему по делу в станицу Тульскую в 1935 году. В суде заканчивался ремонт полов. Я обратил внимание на то, что они какие-то мозаичные. Всмотревшись, я увидел, что в дело пошли большие и малые иконы, может быть – местного храма, а может быть – и церквей соседних станиц. На этом мозаичном полу около кабинета судьи лежал какой-то человек, исхудалый обессиливший крестьянин. Возле него стояло двое часовых. Судья спокойно перешагнул через него и вошел в свой кабинет. Лежавший на полу недобитый в коллективизацию классовый враг обвинялся по ст. 61 УК РСФСР в неуплате налога и несдаче 50 пудов хлеба государству. Часовые подняли его под руки и посадили на скамью подсудимых. Начался суд.