Николай Озеров – Всю жизнь за синей птицей (страница 5)
В феврале 1896 года в семье железнодорожного врача, Ивана Сергеевича Сахарова, родился ребенок, девочка, после семилетнего очень счастливого, но бездетного брака. Горько плакала моя мать, когда узнала о своей беременности. Было мучительно стыдно, как скажет она об этом своим родным. Таково было старое нелепое воспитание и ее робость и застенчивость перед родней.
Только раз проявила она не свойственную ей настойчивость, когда объявила о своем твердом намерении выйти замуж за моего отца. Прекрасное любящее сердце и десятирублевый урок – вот все, что мог предложить генеральской дочке скромный бедный студент. Брак этот казался чудовищным мезальянсом и так пугал своей материальной неустроенностью уже овдовевшую в то время бабушку, что она неделю не выходила из своей комнаты, плакала, не осушая слез. Уговоры, мольба не торопиться, подождать – не помогли. Мать моя настояла на своем, ушла из дома на трудовую жизнь с любимым человеком.
Очень любили они друг друга, были молоды, трогательны в своем чувстве, верили в свои силы и жизнь завоевывали радостно и дружно. Счастливым был этот брак, редким по длительности и силе чувства, по нежности, взаимному уважению и той духовной близости, которая была между моими родителями.
В Спас-Утешенье, где служил священником отец моего будущего мужа, Николай Степанович Озеров (в имении управляющего казенной палатой Николая Павловича Левицкого), росла его внучка Дина, Надежда, как ее стали называть. Сын священника, семинарист Николай Николаевич, будущий певец, влюбился в 14-летнюю Надю. Три года ждал, пока она кончит гимназию. В 17 лет Надя вышла за него замуж.
С самого раннего детства я слышала рассуждения о театре, начала им интересоваться с того момента, как себя помню. В 6-летнем возрасте впервые слушала в Большом императорском театре оперу Глинки «Жизнь за царя». Впечатление было ошеломляющее. Несколько лет подряд грезила, жила этим спектаклем. Нечего и говорить, как это представление подействовало на мои и без того развитые дедом патриотические и поэтические чувства.
С этого дня я распевала арии, наряжалась перед зеркалом, воображая себя то на балу в образе Мнишек, то русской девушкой в Кремле, то танцующей мазурку, полонез или краковяк.
Вспоминаю большой любительский благотворительный спектакль в 1916 году в доме у Владимирского губернатора. Мне двадцать лет. Я играю роль барышни в пьесе Тургенева «Вечер в Сорренто». Помню себя: локоны, кринолин, тарлотановое белое платье, оголенные плечи, бархотка на шее, робость первых произносимых слов на сцене, затем сплошной розовый туман и радость творчества и перевоплощения.
Нет больше Надежды Ивановны Озеровой – на сцене живет, движется, страдает, любит тургеневская девушка. И кто это там поет в ночной тиши залитого луной Сорренто неаполитанскую песню: «Видишь, как прекрасно море, как колышется оно, но, увы, одно лишь горе нам с тобою суждено»… Уличный ли певец – итальянец или муж мой, Николай Николаевич, а может, товарищ прокурора Владимирского окружного суда, участвовавший тоже в этой сцене?
Этим спектаклем начался и окончился мой театральный сценический путь… Правда, в 1919 году я держала экзамен в впервые открывающийся в Москве Государственный институт кинематографии и была принята на театральный факультет под фамилией Левицкая, где благоговейно и восторженно проучилась всего шесть месяцев. Затем серьезное заболевание, беременность, роды первого ребенка заставили меня прекратить занятия, к сожалению. Но в данном случае, пожалуй, это был не обычный конец творческого пути. Нельзя забывать, что были 1919-1920 годы, разгар революции, разруха, голод, хаос, террор, когда жизнь страны чуть теплилась и иногда казалось: вот-вот совсем замрет… Надо было действительно иметь лучезарную молодость за плечами и такие физические силы, чтобы после 8-часового рабочего дня (а я работала тогда в Госбанке в неотапливаемом помещении Биржи на Ильинке), закусив двумя-тремя картошками с солью, изредка котлеткой из конины, бежать в конец ул. Горького и там еще в течение 5-6 часов танцевать, фехтовать, проделывать акробатические номера, слушать лекции и возвращаться домой на Марксову улицу пешком в полной тьме, в морозную полночь, порой под звуки выстрелов, вой ветра и окрики часовых.
Конечно, дома мрачно встречали меня мои домашние и на мое увлечение кино смотрели косо. В то время люди вечером старались передвигаться по совершенно темным, занесенным снегом улицам табунами.
При всех этих обстоятельствах дома не могли радоваться моему театральному обучению, которое вообще считали в такое серьезное время блажью. А уж после того, как я, проболев испанкой, при плохом питании до того ослабела, что всякое движение, всякое физическое усилие доставляло мне боль в сердце, меня мой лечащий врач уговорил временно прекратить ходить в институт и помог уйти с работы из банка. Я уехала в деревню поправляться и готовиться быть матерью своего сына Юрия.
Затем роды, кормление… К своему материнству, как своего рода творчеству, я относилась взволнованно, трепетно вкладывая в него – как и во все, что делала – весь пыл своей души, так что другому увлечению в это время не могло быть места в моей жизни. Ребенок занимал слишком много времени, требовал огромного запаса духовных сил. Чтобы сносно жить в это тяжелое время (жалованья моего мужа, уже в то время артиста советской оперы и одновременно МХАТа, и жалованья отца, старшего врача северных железных дорог, не хватало: было много едоков и иждивенцев), я пошла снова работать, но уже не тупо-механически служить в канцелярии, а на живое, увлекательное для меня дело, – в торговлю. Да, торговать мануфактурой и какао на… рынке. Благо наступило время НЭПа. И я могу сказать правдиво и откровенно, что несла я этот нелегкий физический труд с азартом, перевоплощаясь утром из женщины общества в рыночную торговку «м-м Анго», как меня называли, а вечером снова в жену артиста, оперного премьера. Своего рода творчество. Да еще какое…
Из института присылали мне повестки с требованием явиться, но, увы, я все еще медлила. Вскоре снова заболела, заболела брюшным тифом, болела долго. А затем смерть отца и рождение второго ребенка, которого трудно было выхаживать, так как его, беднягу, обварили при рождении в родильном заведении.
Растить двух детей в те времена было нелегко, да к тому же взгляды моей семьи и мои были еще прежние, то есть семья, муж, дети – прежде всего. С появлением детей, которых после 7-летнего брака… я уже отчаялась иметь, кончилась моя театральная карьера, начался новый этап жизни – жизнь в детях. К тому же, я всегда была так застенчива, так мало значения придавала своим артистическим данным, да и вопрос: были ли они у меня?
Рядом с талантом мужа мои и другие маленькие художественные дарования казались крошечными, напоминать о которых я стыдилась. Стеснялась даже говорить о них, а уж культивировать их и подавно. Этим объясняется – почему держала я экзамен в институт под другой фамилией? Сознаться, что я жена артиста Озерова, мне было ужасно совестно. Вдруг провалюсь?
Зато как приятно было узнать, что я, принятая в институт без всякой протекции и влияния, получила хорошую оценку и письменную характеристику, данную после экзамена, в которой за подписью князя Волконского, Гардина и Чаброва значилось: изящная внешность, большой темперамент, обаяние, выразительность. И еще что-то, уже теперь не помню. Тогда я была в восторге. Бросив институт, я утешилась, занявшись живописью, которую страстно любила и к которой у меня были, как говорили мои педагоги и я сама чувствовала это, действительно, настоящие способности. Тем не менее и ее я так же вскоре безжалостно бросила.
В дальнейшем жалела ли о театре и живописи? И да, и нет. Иногда в сердце зарождалась горечь от неосуществленной мечты, но, подумав, решала: «Иначе не могло быть». Моя молодость проходила в трудное время. Быт был слишком тяжел и сложен. Надо было выбирать и решать: искусство или семья? И я выбрала творчество в семье… И как знать, смогли бы мой муж и сыновья стать тем, кем они стали, если бы я решила развивать свою маленькую личность, свои маленькие дарования?
Мама хорошо танцевала. Брала уроки у танцовщицы Натальяни. Хорошо рисовала, занималась у художника Миканджана. Мечтала играть в теннис.
У меня в руках портрет, где она совсем молодая. В этом фотоснимке сочетаются лукавство, изюминка, ум, бесконечная доброта.
Незадолго до смерти Надежда Ивановна Озерова писала: «Мне исполняется 81 год. Как говорит поэт, „вечереют дни моей жизни и скоро наступит ночь…» Я хочу подвести итог. Мужа я лишилась 24 года тому назад. Это было незабываемое горе, осталась одна с двумя прекрасными сыновьями. Я благодарю Бога за то счастье, что он мне послал таких детей.
От всего сердца благодарю своих мальчиков за их любовь, редкую, чуткую, полную внимания и красоты».
Мой старший брат Юрий Николаевич Озеров.
Визитная карточка:
Лауреат Ленинской и Государственной премии СССР
Лауреат премии Довженко
Народный артист СССР, народный артист России
Заслуженный деятель искусства РСФСР, Польши и Чехословакии
Член коллегии Госкино СССР
Секретарь правления Союза кинематографистов СССР