Николай Осокин – История ересей (страница 35)
И достойно внимания, что прямо таинств римской церкви он нигде не отрицает, ограничиваясь установлением их зависимости от заблуждений церкви в вере; нет следов такого отрицания и в резонирующих Раймунду кругах credentes диоцеза Памье. Если оба ряда его идей непримиримы и несогласны друг с другом, значит они сосуществовали в нем и в вальденстве его эпохи. Раймунд и вальденсы могли прямо не думать о их примирении или согласовании; в одно и то же время называть Рим Ecelesia malignantium, делая из этого соответствующие выводы, и принимать таинства от римского клира, само отрицание которого частью является лишь аргументом, оправдывающим деятельность перфектов. Первое — ответ на преследования и нападки, второе — следствие не умирающей в вальденстве тяги к Риму. Колебания Раймунда показывают внутренние противоречия вальденской идеи; их не создала, а только сделала ясными инквизиционная процедура.
Как большинство вальденсов, Раймунд готов признать первенство Рима. «Он допускает, что римские первосвятители суть и были главою церкви». Следует повиноваться римской церкви, когда она повелевает то же, что Господь и что согласно с волею Бога. Отыскивая примиряющую ересь и церковь формулу, Раймунд даже готов согласиться, что папы выше Majoralis. Последний собственно не мог бы совершать таинства и исполнять свои обязанности без разрешения папы. Но это имеет силу только в том случае, если бы он мог с папою сговориться. А этого быть не может, так как «папа утверждает, что существует чистилище, что можно клясться, — это их старейшина отвергает и также потому, что папа не позволяет старейшине идти избранною им и его товарищами дорогою бедности» и преследует их. Поэтому-то Majoralis не проситу папы разрешения исправлять свои обязанности, а совершает все властью, полученною от Бога.
Очень возможно, что с такими положениями Раймунда все бы вальденсы не согласились. Но к ним он пришел под влиянием господствующего в конце XIII века в среде леонистов примирительного настроения, наложившего свой отпечаток на всю их организацию и жизнь, хотя и уживавшегося с резким порицанием клира и отрицанием некоторых учений католической церкви. От сильной оппозиции и мечты о вальденской церкви, обнаружившихся после кровавого усмирения альбигойства, остались только слабые отголоски. Протяни еретикам в этот момент свою руку церковь, признай она их жизнь и деятельность, может быть, они бы и вернулись к ней, как ранее Дуранд с товарищами и бернардинцы, и отказались бы от своих с нею расхождений, поборов создавшуюся традицию учения и организации. Но вместо этого деятельность инквизиции, сыск и преследования воздвигали непереходимую стену между церковью и вальденством и содействовали сохранению еретической организации, иерархии и догмы и развитию вальденской литературы. Получалось довольно своеобразное положение. Рядом с католическою иерархиею становится другая, отвергаемая первою, но ее не отвергающая, хотя и расходящаяся с нею во многом. Эта новая иерархия действует в той же самой католической среде, что и католическая, только в пределах более узких и с более ограниченными задачами — духовного руководства мирянами и связанного с ним таинства исповеди.
Вся история французской группы вальденства от его темных начал до конца XIII в. подтверждает выше выраженную мною мысль. Существо учения секты всегда заключалось в апостольской жизни и деятельности в рамках церкви. Все остальное — оппозиция Риму, иногда переходящая в его отрицание, критика грешного клира, мечта о самостоятельной церкви, завядшая до срока, еретические учения и т. д. — было только вызванным случайными обстоятельствами наростом или чуждым придатком. Если выше я усматривал причину приближения вальденства к церкви в настроении его credentes, то теперь к ней можно прибавить и другую — католический уклад самих вальден-сов. Вальденсы были не только христианами, но и католиками, и их католичество подавляло мечты о своей церкви, устраняло возможность радикального и логического разрешения существенных вопросов, связывало по рукам и ногам. Вальденсы находились в положении блудного сына, отчаявшегося в своем возвращении под отеческий кров.
ЕРЕМИТЫ XII–XIII ВЕКОВ
1. Еретические движения и францисканство отражают и выражают религиозное настроение эпохи в формах новой жизни. Уже в арнольдизме есть стремление к бедной жизни, поставленной в связь с евангелическими заветами и подражанием апостолам. Нищета характеризует и катаров, и у них стоит она под защитою Евангелия, оправдывается и предписывается им, что особенно ярко сказывается в нападках на клир, оцениваемый именно с точки зрения ригористического соблюдения предписаний Христа. Но полного своего развития идея нищей жизни, как необходимой формы совершенного христианства, достигает в вальденстве, приобретая резкость формулировки отчасти благодаря разрыву с церковью, и во францисканстве. В последнем она сливается с традиционным идеалом совершенства и до известной степени им видоизменяется. Можно искать и находить зародыши идейного нищенства и задолго до интересующей нас эпохи, но до нее оно никогда не получало такого яркого выражения и такого широкого осуществления.
Христос сказал: «Кто хочет идти за мною, пусть отречется от себя самого». И это можно было толковать широко и разнообразно. До вальденсов и францисканцев никто в такой мере, как они, не связывал этого завета с тем, что Христос говорил апостолам, никто не сочетал миссии, возложенной на них, с заветом самоотречения и не принимал на себя и то и другое вместе. Сама идея отречения от себя понималась церковною традицией несколько иначе, отожествляемая ею с суровою аскезою и формами монашеского общежития или пустынножительства. Бедность была идеалом, но она опять-таки не сочеталась с обязательностью апостольской миссии и приспособлялась к аскезе, превращаясь в относительную бедность и не обладая самостоятельною ценностью. Поэтому не случайно, что носителями и распространителями нового понимания Евангелия являются не клирики — люди традиции, а религиозно настроенные миряне. Со всей непосредственностью и свежестью подходят они к текстам и, не зная их толкования и вкладываемого в них традициею смысла, понимают их бесхитростно и глубоко. Слыша призыв Христа к проповеди, они не знают, что не все к ней «призваны»; избирая уделом своим нищету, не задумываются над ее неосуществимостью и не слышат предостерегающего голоса пап и клира: со всем педантизмом своей эпохи бросают прочь дорожный посох и ничего не берут с собой в дорогу, по двое бродя по миру.
Но Spiritus flat, ubi vult{159}, и тот же религиозный подъем выливается и в традиционных формах. Нет ничего более далекого от истины, чем вульгарное, но модное построение: Рим — Вавилон, а все, кто свят в этом вертепе, — предшественники Лютера. Все пало к XII–XIII вв.: и папство, и клир, и монашество. Еретики и Франциск — единственное прибежище истинной религиозности эпохи и, следовательно, предшественники Реформации. Правда, в такой карикатурной форме едва ли кто выражает теперь свое мнение; это, как говорили авторы «Сумм», — reductio ad inconveniens. Но подобные воззрения незримо руководят исследователями. Они сказываются в понимании всех религиозных движений как результата протеста против церкви со стороны морально-религиозного сознания, в искании «духа реформы до Лютера», в замене эволюционной точки зрения революционной. Конечно, и протестантское (оппозиционное) настроение было одним из двигателей религиозной эволюции, но дело в том, что само оно является вторичным моментом, скорее симптомом, чем причиною. Религиозный подъем эпохи находил себе выражение не только в ересях и францисканстве, принципиально чуждом ереси. Он не менее, если не более, облекался в ветхие одежды традиционных форм. Монастыри не только обмирщались, а и множились, преобразовывались и усиливали строгость своих уставов[17]. История монашества в XII–XIII вв. несомненно даст много поучительного и неожиданного. В данной связи я лишен возможности остановиться на этой теме, требующей специальной и обширной работы. Но я считаю нужным выделить еремитизм, позволяющий подметить вызывающий его расцвет религиозный подъем, и по характеру его источников подойти к его существу.
2. Жизнь еремита — традиционная форма религиозности, и оживление еремитизма означает подъем религиозности в традиционных формах. Италия никогда не была страной полного преобладания монастырских общежитий. Еще во времена Иеронима религиозных людей пленяли рассказы и легенды о святой жизни отшельников Востока. Иероним, Руфин, Сульпиций Север и другие были лишь распространителями и выразителями тех идей и чувств, которые зрели в благочестивых кружках, которые влекли в Фиваиду и знатных юношей, и римских матрон. Но и в самой Италии анахореты были знакомым явлением, особенно с той поры, как нахлынули в нее греки, для которых пустынножительство вообще было одним из совершеннейших видов аскезы, лучшею формою служения Богу. Кассиодорий вызывал к жизни vitam solitariam, и сам Бенедикт, кладя основы монашеского общежития, ценил и считал труднее осуществимой, но более высокой формой служения Богу жизнь анахорета. Читаемые и переписываемые в монастырях «Collationes Patrum et instituta et vita eorum» поддерживали наркотическое обаяние идеала пустынножительства. Анахореты и еремиты лесов и гор Италии являлись живым его воплощением.