Николай Оганесов – Лицо в кадре (страница 9)

— Много денег было на книжке?

— Кто его знает. Раз две книжки имел — значит, много.

— Вам не показывал?

— Почему — показывал. И не один раз. Так, издали покажет и снова спрячет. Дразнил.

— Значит, сколько на книжках денег было, вы не знаете?

— Нет. Ни к чему мне это. Без его денег всю жизнь управлялась.

— Выходит, никакой помощи?

— Какая помощь? Ни копейки в дом, я же говорю! Все, что видите, на мои трудовые куплено. Воровать, как некоторые, не ворую, но вещь хорошую куплю. Хоть в долг влезу, а куплю. Не хуже других. Мебель импортная, телевизор тоже, проигрывать голландский, скоро магнитофон стереофонический американский куплю! Обязательно куплю! Назло всем. И отчета никому давать не стану!

— Так ведь и не перед кем теперь отчитываться, — вставил Скаргин, но она, похоже, не слышала.

— На работе осуждают, и вы тоже — я же вижу. Комедию передо мной ломаете, думаете — не замечаю! Что-что, а осуждать вы все мастера! Вы же не люди! Вам ничего не надо! Воздухом питаетесь! — Елена Евгеньевна все больше взвинчивала себя. — А мне наплевать! Зависть это! Самая настоящая зависть! Завидуют, что мужчинам нравлюсь, что дом — полная чаша, что пеленок вонючих не понавешано. Всему завидуют! А я вот что думаю — хочется из хрусталя воду пить — пью, хочется одной жить — живу…

Она выбежала из комнаты. Послышался приглушенный плач, шорохи, скрип открывающейся дверцы шифоньера. Затем все стихло. Через несколько минут Елена Евгеньевна вышла из спальни. В руках она комкала платок.

— Простите. — Она виновато улыбнулась. — Вы не обращайте внимания на мои слова. Нервы…

— Конечно, конечно, — поспешил успокоить ее Скаргин. — Это я виноват: пришел, расстроил вас.

— Ничего, пустяки… Отношения с отцом у меня действительно были сложные, но я очень любила его. По-своему. Мне тяжело говорить о нем. Вы правы: какой бы он ни был — он мой отец. Дочь не живет со мной. Мужа нет, а теперь и отца тоже. Поневоле взвоешь… Извините… — Обухова провела платком под глазами. — Спрашивайте, Владимир Николаевич. Если я смогу помочь — буду рада… Хотите, поставлю кофе?

— Благодарю, не надо, — отказался Скаргин. — Я понимаю ваше состояние, Елена Евгеньевна, и сейчас уйду. Всего несколько вопросов. Скажите, почему дочь не живет вместе с вами?

Обухова на секунду задумалась, потом решительно ответила:

— Не хочу вас обманывать. Я могла бы сказать, что у тетки ей лучше, и вы бы поверили: Таня заканчивает педагогическое училище, а Анна Алексеевна — ее тетка — учительница, и к тому же живет неподалеку от училища. Но лучше сказать правду. Мы не находим общего языка. Я не могу ее понять, а она меня понимать не хочет. Обидно говорить такое о дочери, но она у меня какая-то не от мира сего, глупенькая, что ли. Возраст, наверно. Жизнь, конечно, обомнет, обломает, научит уму-разуму, но когда это будет! Мой муж, ее отец, умер, когда ей не было и двух лет, а я не имела возможности уделять ей много внимания. Надо было работать, как-то жить…

Елена Евгеньевна перешла на уже знакомый тон светской женщины, принимающей у себя малознакомого мужчину:

— Великолепно! Я вам рассказываю самое затаенное, а вы отмалчиваетесь. Откровенность за откровенность: почему моим отцом так настойчиво интересуется милиция?

— А у вас нет никаких догадок на этот счет? — вопросом на вопрос ответил Скаргин.

— Кстати, в детективах следователи хватаются за любую возможность. — Обухова тоже предпочла не отвечать.

— Что вы имеете ввиду?

— А мужчина — помните, о котором я рассказывала вашему предшественнику? Моя дочь тоже видела его, но ее даже не допросили. Странно как-то.

Скаргин, поднявшийся было из кресла, снова присел.

— Нет, это, конечно, ваше дело. — Обухова неожиданно хихикнула. — Вы — профессионалы, вам и карты в руки. Просто Соловьев так подробно о нем расспрашивал, предъявлял фотографии, уточнял, а потом все в песок ушло. Наверно, не понадобилось. А ведь Танечка тогда испугалась: странный, говорит, такой, подозрительный, в очках.

— Кто? Мужчина?

— Ну да. Она мне рассказывала, что в январе, когда она пришла сюда, ко мне, ее остановил мужчина и стал спрашивать о Евгении Адольфовиче. По ее описанию, это был тот самый человек, с которым говорила и я: плотный, хорошо одетый, в темных очках и шляпе.

— Любопытно…

— Вы бы поговорили с Таней. — Обухова встала, провожая гостя. — Она вам много интересного про деда расскажет. Соловьеву я советовала, да у дочери практика была, она уезжала из города. Приходите, Владимир Николаевич, завтра, часика в три, я ей позвоню…

Оперативная запись

Вопрос: Вы знаете Евгения Адольфовича Пруса?

Ответ: Как же не знать — соседи.

Вопрос: Что вы можете сказать о нем?

Ответ: Да ничего. Мы с женой нелюбопытны. Днем — на работе, а вечером — телевизор. Иногда в кино ходим. С соседями неделями не видимся.

Вопрос: Но что-нибудь вы должны о нем знать.

Ответ: Извините, но спросите лучше у соседей, у кого-нибудь другого, а от нас с женой вы ничего толком не узнаете. Мы не интересуемся чужими делами.

Ответ: Да, я хотел поговорить с Еленой Евгеньевной, узнать, почему ее отец живет в сарае, а не в квартире. Хотел, но разговора не получилось.

Вопрос: Почему?

Ответ: Она сказала, что это их личное дело, сами и разберутся.

Вопрос: И вы сдались?

Ответ: А что я мог ей возразить? В чужие дела действительно как-то неудобно нос совать. Сам дед не жаловался, а что в сарае жил, так это, в конце-концов, его дело. Чужая душа — потемки. Поди разберись в ней…

Ответ: Это форменное безобразие! Старый, наверняка больной человек жил в холодном сарае, а его дочь — в благоустроенной двухкомнатной квартире. Дикость, варварство! Верите, душа болит, когда узнаешь от знакомых о таких случаях, а здесь под боком такое творится!

Вопрос: Почему же вы не вмешались?

Ответ: Я? Почему — я?

Вопрос: Вы же сами сказали, что душа болит.

Ответ: Знаете, что я вам скажу? Откровенно между нами… Вам со стороны, конечно, легче… И потом, кто его знает, а вдруг старику нравилось жить в сарае, может, он не хотел мешать дочери… И еще: там не так уж холодно. Есть примус, электроплитка. Я сам видел, как Елена Евгеньевна ему туда еду носила. Иногда бывают моменты, подумаешь, подумаешь и сам готов от своей семейки не только что в сарай, а в шалаш переселиться.

Ответ: Было дело, жаловался он мне, что дочь его обижает, да ведь вы знаете стариков — иногда такого наговорят, чего и близко не было. Поверишь такому и сам же в дураках останешься.

Вопрос: На что же он жаловался?

Ответ: Ну, что дочь его не любила, не считалась. А скажите мне, кто сейчас с родителями считается? Еще и паспорт не получат — уже самостоятельные, парами ходят. А Елена Евгеньевна — тем более. Женщина она приличная, культурная, тихая. Здоровается всегда… Незамужняя. Ей и погулять греха большого нет; может быть, и семью новую заведет.

Вопрос: Напрасно, выходит, жаловался Евгений Адольфович?

Ответ: …Согласен с вами. Черствыми мы стали.

Ответ: Наговорили вам с три короба, а вы и уши развесили. Жили они душа в душу. Я сама видела, как Ленка, дочь его, в сарае чистоту наводила: и матрац выбивала, и пол подметала.

Вопрос: Когда это?

Ответ: До ноябрьских праздников.

Вопрос: Он вам, значит, не жаловался?

Ответ: На что жаловаться-то?

Ответ: В парке его часто видел. Сидит себе на скамеечке, вроде спит.

Вопрос: В нетрезвом состоянии встречали?

Ответ: Не приходилось. У меня в том году свадьба была, я его просил за наше здоровье стаканчик выпить, так он от меня, как от чумы, убежал.

Глава 4

Вот и прошел день. Первый день проверки.

Естественно было бы подвести маленький итог.

На сегодня я представляю себе такую картину: следователь Соловьев вошел в некий лабиринт, у выхода из которого — преступник, убийца Пруса. Соловьев делает поворот, один за другим, ищет выход, но попадает в тупик, а время, отпущенное на поиск, истекло. Его выводят из лабиринта и запускают туда нашу группу. Сделан первый шаг, и мы ступили в след, оставленный нашим предшественником. Впереди цепочка таких же следов. Она скрывается за поворотом. Заглядываем за угол, а там новый поворот, и так может продолжаться до бесконечности. Безрадостная картина, если ко всему сказанному добавить, что вижу я ее в ядовито-зеленых красках.

И все же наши дела не так уж плохи.

Прибавил ли прошедший день что-нибудь к тому, что уже было известно из материалов дела? Пожалуй, да. Хотя, если судить по унынию, с которым в конце дня Сотниченко и Логвинов представили мне оперативные записи и отчет о проделанной работе, — ничего. Я настроен более оптимистически. Прусу предложили спекулятивную сделку, и он склонял к участию в ней Фролова. Это кое о чем говорит. А чего стоят слова Евгения Адольфовича «деньги делают деньги!» Одним словом, убитый стал меньше похож на безобидную жертву, а, скорее, на паучка, запутавшегося всеми четырьмя парами лап в собственной паутине.