Николай Оганесов – Лицо в кадре (страница 31)

Преступник нарушил закон, и, не испытывая симпатии к Прусу, я вместе с тем сознаю справедливость и необходимость наказания убийцы.

— Ничем не могу порадовать, — сказал врач, остановившись у ширмы, что закрывала угол комнаты с холодным жестким топчаном и белой деревянной тумбочкой. — В прошлый раз Арбузова еще могла адекватно реагировать на внешние раздражители, а вчера ночью ей удалось украсть сто граммов спирта из ящика дежурной сестры. Весь день у нее была рвота, а сейчас состояние резко ухудшилось, приступообразная дисфория, частично антероградная амнезия.

— Объясните популярней, пожалуйста, — попросил Скаргин.

— У больной наблюдается частичное выпадение из памяти событий, предшествовавших болезни. Собственно, если вы настаиваете, можете поговорить с ней, она физически держится хорошо, но предупреждаю: результат будет мизерный.

Врач вызвал медицинскую сестру, попросил привести Арбузову. Вскоре в комнату вошла женщина, в которой Скаргин с трудом узнал Нину Кузьминичну. Лицо ее сильно изменилось: заострился нос, ввалились глаза, под ними появились темно-коричневые круги, кожа на щеках пожелтела и обвисла, а губы стали почти фиолетового цвета. Тем не менее держалась она бодро и даже улыбалась. Это дисгармоничное сочетание болезненной плоти и гипертрофированной бодрости духа делало улыбку Арбузовой похожей на жуткую гримасу театральной маски, сделанной неумелым художником. Несоответствие несколько сглаживала скудная, тоже похожая на театральную декорацию обстановка комнаты.

— Садитесь, Нина Кузьминична. — Скаргин указал на стул по другую сторону стола. — Вы меня помните?

— А как же! — Арбузова кокетливо повела плечами. — Не вы ли проникли в окошко мое, плутишка?!

— Вы помните Игоря Поликарповича Христофорова?

— «О, вихрь златой в пластмассовом широком одеянье, меня не упрекая в опозданье, лишь в неумеренном желанье, кричал: «постой!» Нравится?.. Я помню Игоря. Мне не забыть вовек его блудливых глаз, пылающих и страстью обжигающих меня.

— Нина Кузьминична, — как можно мягче сказал Скаргин, — вы просили достать для вас ключ, помните?

— О, да. Но для вас я готова сделать все. — Нина Кузьминична преданно посмотрела на Скаргина. — Я забуду его. Скажу вам по секрету: мне зубы желтые его и запах изо рта противны.

— Зачем вам нужен был ключ?

— Чтобы открыть дверь. — Арбузова засмеялась. — Неужели непонятно?

— А какую дверь?

— Не помню. Вы слишком любопытны. — Она погрозила пальцем. — Я разгадала вас. Так ревностью снедаемый Персей любви добиться хочет…

— Где же вы нашли ключ?

— Не находила я его, на гвоздике взяла.

— Скажите, а кроме Христофорова, кто еще добивался вашего расположения? — Скаргин решил изменить тактику.

— Злой демон — Фролов-искусник.

— Кто еще?

— Сосед мой — несносный Мякишев.

— Еще?

— Степан Андреич — хулиган, задира страшный, грубиян.

Скаргин невольно подался вперед, но тут же выпрямился и, сдерживая волнение, спросил:

— Как, и Степан Андреевич был неравнодушен к вам?

Нина Кузьминична томно опустила ресницы:

— Я вам отвечу «да», но Левин не был мил. — Она всплеснула руками. — Да не ревнуйте, бога ради; перед соблазном устояла я и похоти не предавалась ни с одним!

Скаргин перевел дыхание и только теперь заметил, как вспотели его ладони и лоб.

— Степан Андреевич часто приходил к вам?

— Бывало. Приставал, как все мужики. — Арбузова небрежно поправила халат на груди.

— Левин приехал к дочери?

Нина Кузьминична зашипела, приложив к губам палец:

— Никому не говорите. Это тайна!

— Разумеется. Ведь Елена Евгеньевна не хочет, чтобы Таня знала, что ее отец жив.

— Бедная девочка! — В словах Арбузовой появилась знакомая интонация. — Я падшая женщина! О, в злосчастный день судьба свела меня с Еленой, мне наказанье уготовит бог!

— Нина Кузьминична, помните, как Христофоров передал вам дубликат ключа?

— Синим сумраком одета, пред свечой упала я. Ты умчал меня в карете в рыжеватой страсти дня. Нравится?

— Очень, — заверил Скаргин. — Скажите, вы отдали ключ Левину?

— Нет, не ему. О, как вам не стыдно? Пристаете к женщине!

— Простите, Нина Кузьминична, — сказал Скаргин. — Вы когда-нибудь приходили в мастерскую к Фролову поздно ночью или утром, до того как она открывалась?

— Я вижу, вы меня за уличную девку принимаете! Ладно я прощаю вас, но чтоб без этого!

— Так вы были там?

— Вошла я в дом. В углу вдруг пискнул шут…

— Не хотите говорить со мной?

— Мне скучно с вами. Вы однообразны. Пойду-ка я лучше в палату. Скоро обед. — Арбузова пошла к двери, напевно декламируя собственные вирши. — Еще и солнца луч не дребезжит на томном крупе лошадином, когда на переезде длинном привет мой пламенный спешит…

— Сплетни — не моя стихия, — словно продолжая прежний разговор, сказала Анна Алексеевна. — Мне и без того времени не хватает. Преподавать в школе, ой, как сложно. — Она заложила страницу полоской розовой бумаги и отодвинула книгу в сторону. — Сложно и интересно. — Она улыбнулась. — С каждым годом все интереснее. Никогда не любила свою работу так, как в последние годы. Каждый день как на экзамен иду, будто не учительница, а ученица. И все равно нравится.

— Вы давно преподаете? — спросил Скаргин.

— Я уже старая. В конце прошлого года отметили двадцать лет работы в школе. — Глаза Анны Алексеевны счастливо заблестели. — Представьте себе, меня даже не предупредили заранее. Пригласили в актовый зал, а там битком, все места заняты. Это в нашем-то зале — он огромный, на двести мест! Собрались бывшие ученики, родители, пионеры с цветами. А мне неудобно — не готовилась. Чувствую, что надо что-то сказать, а в горле ком стоит. Растерялась. Стою на краю сцены, мне говорят что-то, телеграммы зачитывают, поздравляют, цветы дарят, а я слова сказать не могу, не слышу ничего… Обидно, правда? А домой пришла — Танюша поздравила. Как она узнала, до сих пор понять не могу…

Анна Алексеевна легко вздохнула, как вздыхает человек, вспомнивший о чем-то хорошем и сожалеющий, что это хорошее в прошлом.

— Что-то я разговорилась, — сказала она. — Вы ведь не за этим пришли.

— Кто знает? — возразил Скаргин. — Возможно, и за этим тоже. Мне трудно объяснить, Анна Алексеевна, но я никак не избавлюсь от смутного ощущения, что вы скрываете что-то. Постараюсь высказаться яснее. Таня с прошлого года живет не с матерью, а у вас. Понимаю, что это единственно правильное решение. Понимаете это и вы. Таня колебалась, но приняла его, и здесь мне все ясно. Но как вы согласились, чтобы дочь ушла от матери? Чтобы решиться на это, вам нужны были серьезные основания. В прошлый раз вы сказали: «У меня ей лучше». Я готов принять ваши слова как одну, отнюдь не главную, из причин. Вы сознательно содействовали разлуке дочери с матерью. Я знаю вас мало, но вполне достаточно, чтобы правильно оценить ваш поступок. Не хватает чего-то, что связало бы желание и решение приютить у себя Таню…

— Я боюсь за будущее Танечки. — Лицо Анны Алексеевны покрылось красными пятнами.

— Почему вы не взяли ее к себе раньше?

Анна Алексеевна молчала.

— Вы сами раньше жили с Прусом и Еленой Евгеньевной, видели условия их жизни.

— Это было ужасно! — Она закрыла лицо руками.

— Вы не могли терпеть жадности, скаредности Евгения Адольфовича, не выдержали последовавшего затем разгула потребительских страстей Елены Евгеньевны. Почему же вы раньше не изъяли Таню из душной, ядовитой атмосферы гнездышка Обуховой? — Скаргин закончил: — Я скажу вам почему. До определенного момента вы не теряли надежды, что все изменится. Но до какого момента?.. Почему вы не хотите помочь мне?

Анна Алексеевна порывисто отвернулась и тщательно вытерла глаза.

— Вы спрашиваете почему я не взяла Таню раньше? — Она начала говорить, не глядя на следователя: — Десять лет назад она написала мне письмо. Тогда она училась в школе-интернате. Ей было девять лет. «Мамочке трудно, — писала она. — Она устает, приходит поздно. Тетечка, помогите ей, пожалуйста. Приезжайте к нам».

Скаргин видел, с каким трудом давалось Анне Алексеевне каждое слово.

— Я, конечно, приехала. Как сейчас помню, поезд приходил поздно. Пока нашла дом, стало совсем темно. Я постучала. Испуганный детский голос спросил: «Кто там?», а когда я ответила, дверь открылась, и ко мне бросилась маленькая, худенькая девочка. Она плакала и приговаривала: «Мне страшно, тетечка-!» Мы вошли, сели на диван. Я стала успокаивать ее. Минут через пятнадцать Танечка заснула, положив головку мне на колени. Я отвела ее в кровать, уложила и стала ждать взрослых. Первым пришел Евгений Адольфович. Он нисколько не удивился моему приезду, мельком глянул и ушел в кухню. Даже не поздоровался. Я подождала, думала, вернется, потом сама пошла на кухню. Он сидел за столом, расправлял мятые трешки, пятерки и складывал их в пачку. Увидев меня, закрыл деньги руками и зло спросил: «Чего надо?» Я сказала: «Евгений, я твоя двоюродная сестра, ты хоть бы поздоровался». — «Здравствуй», — буркнул он. «Почему вы оставили девочку одну? Где Лена?» Он спрятал деньги и усмехнулся. «Гуляет Леночка, гуляет! Я работаю, как вол, хожу по квартирам, копейки зарабатываю, а доченька моя из ресторанов не вылазит! — Он замолчал, прислушался: — Вон машина остановилась. Слышишь? Привезли доченьку, иди встречай». Он вытащил раскладушку и стал стелить постель. Вошла Лена. Увидела меня, обняла. От нее пахло спиртным, но я не хотела начинать с замечаний, промолчала. Она завела меня в комнату: «Извините, тетя, угощать нечем. Я сегодня в ресторане ужинала». — «А как же Танечка?» Но она уже потеряла ко мне всякий интерес. Стояла и рассматривала себя в зеркале… Я осталась и прожила у них полтора месяца.