С позитивной пленки снимков не сделаешь — необходим целый ряд промежуточных операций, за которые возьмется не каждый фотолюбитель. Допустим, что кинопленка женщине в самом деле была нужна для изготовления фотографии, которую незадолго до смерти Пруса показал Тане Обуховой мужчина в очках. Могло так быть? Вполне. Исходя из этой посылки, я поручил Сотниченко опросить возможно большее количество фотографов-профессионалов: не приходилось ли им в период с конца декабря до Нового года делать на заказ фотографии с позитивной кинопленки?
Ведь кто-то делал тот нестандартный снимок!
Оказывается, последние слова я произнес вслух. Дочь отрывается от учебников и удивленно смотрит на меня:
— Папка, ты что?
Я виновато улыбаюсь: все в порядке. Она укоризненно качает головой и снова склоняется над книгой.
А я возвращаюсь к нашей версии.
Не исключая связи: преступник — архив студии — гость Татьяны Обуховой, я, в ожидании результатов от Сотниченко, временно сбрасываю ее со счетов и сосредоточиваю внимание на истории с ключами. Со времени последней встречи с Фроловым она беспокоит меня все больше.
Итак, существуют два ключа: один всегда был у Геннадия Михайловича, а второй висел на гвозде у входной двери. Думается, что есть еще и третий ключ — дубликат второго. Напрасно Фролов боялся, что я припишу авторство этого варианта ему. Автор — Соловьев. Он сделал все возможное для проверки этой версии. Я говорю «все возможное», а надо было бы сказать «почти все», потому что сегодня я решил опросить не отдельных клиентов Фролова, как это сделали наши предшественники, а тех, чьи электробритвы поступили в ремонт до седьмого января и возвращены владельцам после убийства Пруса. Геннадий Михайлович не помнит, когда видел второй ключ в последний раз, а седьмого января он уже висел на месте и в числе всей обстановки мастерской был внесен в протокол работниками милиции.
Как же он попал на гвоздь? Скорее всего, это сделал кто-то из клиентов Фролова. Тот из них, кто имел доступ в помещение мастерской непосредственно перед седьмым января. Конечно, не сверхценная идея, но, чем черт не шутит, возможно, даст положительный результат.
Таких клиентов оказалось трое (их гораздо больше, но остальные были допрошены раньше): Тутов Иван Иванович, Христофоров Игорь Поликарпович и Желткова Вера Федоровна. Причем Желткова за электробритвой вовсе не пришла ни сразу после седьмого января, ни позже. О причине я узнаю только завтра. Завтра же Логвинов обещал дать мне сведения о результатах опроса слесарей, занимающихся изготовлением ключей.
Проверить версию с ключами несложно, уловить смысл в бредовых словах Арбузовой гораздо сложнее. Чувствую, что в ее бессвязных бреднях есть рациональное зерно. Определенно есть.
Попробуем разобраться.
Откуда у меня предчувствие, что выпивки с «Еленой» — не инсинуация озлобленной на весь мир больной женщины? Почему так настойчиво мое сознание связывает арбузовскую Елену с Обуховой-старшей? Ведь ничего общего между Еленой Евгеньевной и Арбузовой, кажется, быть не может. Вот именно — кажется. Какие-то интересы связывали их и, возможно, до сих пор связывают.
Интуиция? Почему бы и нет! Интуиция — это догадка, подсказанная опытом, это результат работы мозга. Не волнуют же меня, например, проделки соседей или «тайна», которую «пропивали втроем». Скорее всего, «тайна» — как раз тот обязательный элемент, который присущ сейчас деформированному сознанию Арбузовой. Другое дело — «третий». Нина Кузьминична настойчиво повторяла, что их было трое. «Третий» — мужского рода. А может быть, все-таки «она»? По какому принципу собиралась эта тройка? Что, если «тайна» окажется тем самым звеном, которого нам так не хватает?
Оперативная запись
Вопрос: Архив погиб во время войны. Может быть, вы поможете?
Ответ: Да, я работал в то время в отделе внутренних дел. Припоминаю это дело, но в общих чертах. В тридцать девятом году в отделение Госбанка обратился некий Прус с просьбой обменять ему то ли двадцать, то ли двадцать пять тысяч рублей, которые сгнили у него в земле.
Вопрос: При каких обстоятельствах?
Ответ: Он положил их в пакет, завернул в тряпку и закопал в землю под окнами своего дома. Через пять лет выкопал, а деньги вместе с тряпкой сгнили.
Вопрос: Банк обменял ему деньги?
Ответ: Мы тщательно осмотрели все, что осталось от свертка, и обнаружили только несколько купюр, пригодных к обмену. Остальное превратилось в труху.
Вопрос: Сколько денег обменялось?
Ответ: Несколько сот рублей.
Вопрос: Как это воспринял Прус?
Ответ: Для него это был удар! Когда ему сообщили, что могут выдать только три или четыре сотни, он, помню, потерял сознание. Самым натуральным образом. А после, придя в себя, потребовал вернуть ему остатки — ошметки ассигнаций. Завернул в бумагу и унес. Мы еще шутили: снова закопает.
Вопрос: Вы не интересовались, откуда у него деньги?
Ответ: Хорошо помню, что его допрашивали, а затем проверяли показания. Он имел какое-то отношение к музыке… Знаете, его показания, подтвердились. Мы не нашли никаких противозаконных операций или действий со стороны Пруса.
Вопрос: Больше ничего не вспомните?
Ответ: Кажется, потом в газете об этом писали.
Отрывок из статьи. Газета «Вперед» от 14 июня 1939 года
…А вот другой поучительный случай. Сумму сбережений мы называть не будем, скажем лишь, что она была значительной.
Итак, плоды своих долгих трудов житель нашего города Прус Е. А. закопал в землю. И что же? Через пять лет деньги превратились в труху.
Не правда ли — поучительный пример!
Граждане!
Приобретайте облигации Государственного займа! Подписываясь на заем, вы вносите вклад в индустриальное строительство страны.
Вопрос: Что вы можете сказать о Евгении Адольфовиче Прусе?
Ответ: В тысяча девятьсот двадцатом году Евгения привел ко мне какой-то знакомый. Он был моим ровесником, но я к тому времени имел высокую квалификацию настройщика музыкальных инструментов, а он ничего не мог. Евгений рассказал, что его отец, поставщик бумаги и совладелец крупной типографии, сбежал в Крым, а потом и вовсе из России, оставив его с матерью на произвол судьбы, без средств к существованию. Сам Прус плохо видел, но слух у него был отличный и сообразительности не отнять. Я взял его учеником. Через полгода он начал работать самостоятельно. Ну и… воровать, конечно.
Вопрос: Воровать?
Ответ: Известное дело. Время было неустойчивое, люди неспокойные. Начинал поднимать голову частник. Соблазн, конечно, большой. Каждый норовил открыть собственное дело, сорвать куш. Вот Прус и не выдержал, стал скрывать часть выручки, а потом совсем отошел от мастерской и открыл свою, частную. Тогда в банке охотно давали ссуды под такие предприятия… У кого тогда музыкальные инструменты были? У заводчиков, нэпманов, одним словом; а нэпман музыкой не очень-то увлекался и на нее зря денег не тратил. У него рояль вместо мебели стоял, как шифоньер или буфет. Мастерская у Пруса не окупалась. А тут налог выплачивать, ссуду погашать. Занесет, бывало, солдат гармошку починить, да с него какая корысть? Или в ресторан позовут — пианино расстроилось. Накормят, напоят, а денег — извини, подвинься… Прослышал я, что Прус стал краденое скупать. Похоже было — правда. Деньгами он никогда особо не сорил, но дом купил. Крепкий, каменный. Значит, завелись деньжата — недвижимость тогда очень дорого стоила… В двадцать четвертом взяли его. Полгода не было видно, потом вернулся — отпустили. Пришел ко мне деньги занимать. У меня — хоть шаром покати, ничего за душой не было. Да ему, похоже, не деньги нужны были, а тихое местечко — переждать, отсидеться. Дом его конфисковали, а золотишко, судя по всему, осталось. Пожил он у меня с месяц и исчез, не попрощавшись.
Вопрос: Когда же вы с ним снова встретились?
Ответ: В тридцать девятом. Встретил случайно, на улице. Замкнутый, слова не вытянешь. Едва говорил со мной. Сказал, что опять настройщиком работает, а заодно и часы ремонтирует. Пригласил я его к себе, посидели, выпили. Язык-то у него и развязался. Стал жаловаться, что жена у него умерла, осталась маленькая девочка, что тяжело ему. Пошел я его провожать, он мне спьяну сказал, что вроде деньги в земле сгнили, все накопления. Не поверил я, а через несколько дней в газете прочитал…
Вопрос: Это была последняя ваша встреча?
Ответ: Нет. Постойте, когда это было? В конце сорок четвертого, кажется. Демобилизовался я по ранению. Вернулся домой без левой ноги. Переживал очень, запил с горя. Вот под пьяную руку он мне и попался. «Я, говорит, хорошее помню, идем ко мне». Пришли. Он дверь на щеколду закрыл, окошки занавесил и стал выкладывать на стол мясо, мед, масло. Хлеб белый, как довоенный. «Ешь, говорит, только тихо». Оно, может, и честно заработано, но вывернуло меня наизнанку. Взял я костыль в руки. «Значит, говорю, люди кровь проливают, по карточкам граммы черного получают и селедку ржавую, а ты, мурло, в крысином своем углу задернул занавески и мед с маслом трескаешь?!» И пошел я этим костылем крушить все, что глаза видели. Да, видно, не подрассчитал силы, не удержался на одной ноге, упал, а пока поднялся, смотрю — дверь нараспашку, и Прус весь зеленый стоит. «Вон, говорит, отсюда. Я за каждую копейку отчитаться могу, за каждую каплю меда. Не пугай! Не хочешь помощи — не надо». Подобрал я костыль и сказал ему на прощание: «Я кровь свою на капли не считал, когда ногу под Кенигсбергом оставил, а мед твой и подавно считать не буду! Сам считай… Эх, Женя, на что твоя жизнь-то ушла!»
