Николай Никонов – Лунный копр (страница 57)
Когда они ушли, палата зашумела.
— Соглашайся, — сказал мужчина без ног. — У меня было то же, и еле спасли, — теперь я поправляюсь.
— Не вздумай! — говорил старик с левой соседней койки. — Им что, а тебе без ног куда? Думай, парень.
А мальчик с сотрясением мозга, вовсю прыгавший на кровати, сказал:
— Точно. Не надо.
Юнона в этот день не пришла. И какой это был вечер, какая ночь, когда надо было самому решиться… А утро было раннее — в больнице рано встают, — и как раз под утро Олег уснул, скорее, задремал. Во сне он видел Юнону, ее хватали за руки, а она прорывалась к нему, ее отбрасывали, куда-то тащили, стаскивали с нее шубу, а она сопротивлялась и кричала: «Пустите меня! Пустите! Я все равно пройду. Я обещала. Пустите!!»
Олег открыл глаза. Он ясно слышал ее голос… Вот только что…
— Пустите! — крикнул он, приподнимаясь, как бы пытаясь встать, и действительно, в этот миг в палату, натягивая сползший халат, ворвалась она, Юнона, с такими испуганными, страшными глазами, что Олег замер, опираясь на локти, не зная, что сказать, а сзади в дверях уже стояли сестры и няни.
— Ну?! — крикнула она, и взгляд скользнул по одеялу, ища его ноги. — Тебя не оперировали?! Нет?! — Она сунулась к его подушке, заплакала взахлеб, повторяя: — Нет?! Нет?! А я так боялась… Я так боялась… О-о-о!.. — Потом быстро вытерла глаза, села на стул, улыбалась и всхлипывала. — Вчера меня не пустили: карантин. Я так боялась… Сказали, что ты в операционной… И я думала… О-о-о… Хм, я думала… ну ладно… Ну хорошо… Я думала… А как ты? А ты не согласился? Нет?
— Нет, — сказал Олег. — Пока не буду… Успокойся. — Только тут понял, что плачет сам, весь скривился, торопливо вытер лицо рукавом и пытался улыбнуться.
— Ты выздоровеешь… — сказала она. — Понял? Ты выздоровеешь… Да, да, я знаю… Понял? Я… — И глаза ее вдруг опять волшебно засветились, или это ему показалось, может быть, показалось сквозь набегающий слезный туман.
— Девушка, немедленно покиньте палату! Что за самоуправство? Немедленно… — требовала появившаяся заведующая отделением.
— Юнона… пойди, — сказал Олег.
— Ты выздоровеешь! — повторила она, не двигаясь с места.
— Юнона…
— Я приду! — крикнула она в дверях.
— Сестра? — спросил старик, когда двери палаты захлопнулись.
— Да… — сказал Олег.
— Похожа, — согласился он. — Хорошая. Боится за тебя. А что? Сестра есть сестра. Родная кровь. Да-а…
На утреннем обходе врачи снова переглядывались.
— Ну, что же, молодой человек?
— Я не согласен… Я не буду, — твердо ответил он, и ему показалось, что он опять видит только глаза Юноны.
— Но ведь может быть хуже.
— Нет.
— Гангрена может…
— Я не буду…
Они молча смотрели на него. Это были опытные врачи с усталыми умными лицами.
— Но ты хорошо понимаешь, что потом ты не сможешь ходить даже на протезах? А может так быть, что через несколько дней мы совсем не сможем тебе помочь…
— Я не буду, — повторил он и отвернул голову, давая знать, что разговор окончен.
— Что ж… Пусть решает Ковальский, — сказал один врач.
— Да, надо поговорить с Ковальским… Пусть смотрит еще… Все-таки главный хирург… Хотя положение, в общем-то, ясное. Девяносто девять «за», к сожалению.
— Ну ладно, упрямец, пока полежи.
Они перешли к другим больным.
Ковальский пришел лишь к вечеру. Это был огромный старик с жесткой белой бородкой, с узкими хитрыми щелочками глаз за толстыми линзами очков. Он был на кого-то похож, на кого-то из медицинских знаменитостей, профессоров и академиков, хотя и сам был и профессором и членом-корреспондентом академии. У него были большие подвижные руки хирурга, и этими руками он долго, больно и властно прощупывал гипс, трогал пальцы — велел везти Олега в перевязочную, снимать гипс.
Здесь среди запаха крови, гноя, слипшихся бинтов Олег, почти теряя сознание, чувствовал, как руки профессора колдуют над ним, что-то убирают, перевязывают, сдвигают… Повязки наложили опять, гипс твердел. А профессор стоял у стола и смотрел в окно. Он думал.
— Разрешите пропуск Юноне… Пожалуйста, — неожиданно сказал Олег.
— Кому? — помедлив, спросил Ковальский.
— Юноне… Это… это девочка. Из нашего класса.
— А… Это та, что вчера разбросала наших сестер и нянек? Она очень сильная. Юнона… Хм. Богиня? — И, усмехаясь, вдруг добавил: — Хорошо. Пропуск будет. А тебя переведем в коридор. Ссылка. Понял?
— Понял… — Олег кивнул.
— Пропуск, пропуск, — бормотал Ковальский. — Пропуск для богини… Ну, лежи еще день. Еще день-два… Да… Пропуск. — И он ушел, назначив новые лекарства и вливания.
…Юнона пришла улыбающаяся и настороженная. «Ну? Что?» — спрашивали ее глаза. И Олег повторил все, что сказал Ковальский, слово в слово. А потом он молчал, а говорила она, повторяя все время: «Ты поправишься, ты выздоровеешь!» А молнии в глазах блестели и блестели. А когда она ушла, он повернулся на полубок и вдруг отчетливо и громко (про себя) сказал: «Я не хочу быть без ног! Хочу выздороветь… Хочу… Хочу… Хочу…»
Так он лежал до обеда, перемогал боль и все время твердил одно и то же, весь напрягаясь, уходил волей в смысл этих простых слов: «Хочу выздороветь, хочу выздороветь. Не хочу быть без ног…»
Ему казалось, что с каждым повторением боль утихает, становится меньше, и он повторял слова шепотом и про себя до самой ночи. «Хочу выздороветь… Хочу подняться… Хочу выздороветь…»
Когда он уснул, во сне видел, как ноги срастаются, словно бы складываются из кусочков — это было больно и в то же время невыносимо радостно. Он проспал до утра, может быть, первую такую спокойную ночь…
И прошла неделя. Каждый день ровно в три приходила Юнона, сидела у его кровати, уходила лишь под ворчливое недовольство старухи няньки, удивительно неприятной, словно бы вечно озлобленной. А Олег, глядя, как скрывается халат Юноны, снова укладывался поудобнее, твердил эту свою не то молитву, не то заповедь. Она спасала его от всего: от ненужных мыслей, тяжелых раздумий, лишних сомнений. «Хочу выздороветь! Я должен выздороветь! Должен, должен, должен!» — повторял он с ожесточением, и в этом было все: желание подняться, жить, видеть Юнону, побороть черное и фиолетовое, что грозило ему.
В конце недели он потянул одеяло — взглянуть на пальцы. Он не смотрел на них, просто боялся, и тут даже зажмурился — так было страшно, и когда, закусив губы, он открыл глаза — увидел их, темные, фиолетовые; он весь дрожал, но они не были раздутыми и страшными, обычные пальцы, лишь необычного цвета. Страх прошел. «Что, если…» — подумал Олег, пытаясь пошевелить ими, и чуть не закричал на весь коридор, увидев, как медленно и неловко шевельнулся сначала один, а потом и второй палец. Они ожили… О ж и л и! О ж и л и!!
Наверное, много еще можно было бы рассказать. О том, как долго лежал он в больнице, как перенес дополнительные операции, как стал учиться ходить с костылями, потом с палкой, держась за стены, потом просто так, еще неуверенно ощущая зыбкую землю. Прошел целый год, прежде чем, лишь слегка прихрамывая, Олег пошел на своих ногах в школу и остановился у невысокого дома, у самого крыльца. Здесь он стоял долго, словно отдыхал, а потом шел дальше. Это был дом, где еще недавно жила Юнона. Она уехала почти так же внезапно, как появилась в городе. Отца перевели в Петропавловск-Камчатский. Но земля теперь уже не так велика. Спутник облетает ее за полчаса, и почта приходит быстро. Приходят письма, открытки с конусом Ключевской сопки, и Олег думает вечерами, закончив уроки и глядя на фотографию, которая висит над его столом: «Есть ли в мире такие расстояния, которые нельзя одолеть, а если и есть, то ведь есть и существа более сильные, чем простые люди, — она все-таки настоящая — эта кареглазая Юнона».
ТРИ РАССКАЗА ТАТЬЯНЫ СЕРГЕЕВНЫ
УРОК
— Ну-с, первый урок у вас в пятом «Б», — сказал Семен Ильич и указал на застекленную витрину, где висело расписание. Он посмеивался, потирал руки, точно сообщил мне что-то необычно приятное, исключительное, — видимо, был доволен, что я прибыла к началу занятий вовремя и теперь школа укомплектована, занятия начнутся нормально, без срывов и перестановок. Директор поглядывал на меня, ожидая, что я что-нибудь отвечу, а я стояла перед этим расписанием в полированной витрине, и легкий морозец ходил по рукам и спине, так что все время хотелось вздрогнуть. Директор хотел что-то еще добавить, но в это время дверь учительской медленно открылась, в ней появился пухлый обшарпанный портфель, а затем в дверь стал пролезать, протискиваться боком огромнейший мужчина.
— Здравствуйте, Алексей Никанорович! — поспешил навстречу низенький Семен Ильич, как бы стремительно уменьшаясь перед мамонтовой величиной этого человека в черном костюме, пиджак и брюки которого приподнимал солидный живот.
И все вдруг словно повернулось к этому человеку: и столы, и стулья, и расписание, — а учителя стали закрывать журналы, здоровались, вставали, иные тихонько уходили.
— И н с п е к т о р о б л о н о! — шепотом сообщила учительница начальных классов Агафья Ионовна, даже с виду боязливо робкая, бледная, поглядывающая как-то быстро и исподлобья. — Вот беда-то… Нагрянул! Ну как пойдет по урокам? В прошлом году Лидию Анатольевну, завуча начальной школы, до слез довел — все ему не так, не этак… Пойду-ка я. — Она быстренько собрала портфель и тихо, как виноватая, держа голову набок, начала пробираться к выходу из учительской.