Николай Никонов – Лунный копр (страница 54)
Анатолий Васильевич взял первую коробку и, едва взглянув, сказал:
— Это довольно обычные жуки — плавунец окаймленный и серый сосновый дровосек.
— Ха! — вскрикнул кто-то, может быть Чубик.
Анатолий Васильевич непонимающе взглянул. «Что такое?» — было в его глазах. Но мы молчали, и, кажется, он понял, особенно когда посмотрел в мою сторону. Наверное, мои глаза говорили больше, чем нужно. Я действительно «дрожала»: переживала, болела, и вовсе не за себя — за него, за учителя…
Он пожал плечами и взял другую коробку. Взгляд его стал внимательным и сосредоточенным. Медленно повернув коробку с жуком так и сяк, он спросил у спокойно стоящего Владика:
— Где же ты его взял?
— Поймал летом.
— Здесь?
Владик кивнул.
— Значит, здесь?
— Да, — слегка розовея, подтвердил Владик.
Учитель еще раз взглянул в коробочку, потом подал ее Владику и сказал:
— На, возьми и никогда больше меня не обманывай… Жук этот — лунный копр. Встречается на юге, в степи. Таких жуков известно два вида: коприс лунарис — вот этот — и коприс испанус — копр испанский. Они…
Он не закончил, потому что класс взорвался аплодисментами и криками. А Владик медленно пошел к выходу.
— Вернись, — сказал Анатолий Васильевич. — Я не знал, что ты так любишь биологию…
ЮНОНА
Олег попал под машину. Он и сейчас не знает, как это получилось. Переходил улицу, загляделся, даже вроде бы видел этот мчащийся грузовик, видел и думал: «Он едет по другой стороне, меня не заденет…» А может быть, это теперь так кажется. А потом была ужасная внезапность падения, визг тормозов, его сопротивление, которым он пытался одолеть нечто накрывшее его, вырваться из-под мнущего тяжелого железа, и была толпа, обступившая его.
Всплеск боли ударил, точно черная волна.
Очнулся на твердом столе, под невыносимым светом ламп и помнил: что-то говорил врачам, громко и убедительно — может быть, просил, или извинялся, или добивался ответа.
А новым пробуждением было: палата, заставленная койками, белые занавески, глухая неподвижность тела, лицо мамы, совершенно изменившееся, старое, с запекшимися губами, и желание пить, пить, пить как можно больше, холоднее, — жажда жгла непрестанным ровным огнем. Спустя два месяца, в гипсовом корсете, он лежал дома — обе ноги неподвижны, ничего не чувствуют, кроме слабенькой зудящей боли, и, когда он стаскивает одеяло, вглядывается в синие безжизненные кончики пальцев, выставленные из гипса, ему кажется, что это вовсе не его пальцы, хотя разумом он понимает — его, конечно, чьи же еще… Пальцы не шевелятся, как ни пытается он это сделать, они не подчинены ему, безучастно синеют из гипса.
Конечно, он верил, что ноги оживут и пальцы тоже. Так говорили врачи, они навещали часто, и сестры, которые делали перевязки. Он уже притерпелся в своем новом неподвижном положении, научился подтягиваться и приподниматься, поворачиваться на полубок, двигать лопатками и мышцами спины, чтобы не долежать до пролежней, научился еще многому такому, о чем никогда не подумал бы раньше, как не думает здоровый человек, да еще молодой — Олегу было пятнадцать, — о тех тысячах больных, лежащих где-то в душных палатах, прикованных и забинтованных, и хорошо еще, если есть у них надежда подняться. Такая надежда у Олега была, но ее все время сбивали, атаковали другие противные и тяжелые мысли. Особенно тяжело было по ночам, когда ему не спалось, а в ногах то ли перед плохой погодой, то ли перед ухудшением поднималась ломучая, едкая боль.
Впрочем, если б Олег совсем уверенно знал, что ноги уцелеют, а раздробленные кости срастутся, что опять он будет ходить, даже без костылей, сам, свободно, ему все равно не было б легко…
А он лежал и думал: это началось не нынче, не в девятом классе, а в прошлом году, в последней четверти…
В последней четверти, в апреле, в классе появилась новенькая — девочка из Краснодара со странным, никогда еще никому не встречавшимся именем. Ее звали Юнона. Юнона, помимо странного имени, обладала и еще каким-то волшебным свойством, потому что, как только она появилась, Олег перестал смотреть в сторону той парты, где сидела бронзоволосая задавала Светка Приставкина. На Светку нельзя было не смотреть: каждый день приходила она в школу в другом платье, форму не носила, несмотря на все приказы Веры Константиновны, и директора, и дежурных, Светка щеголяла в лакированных сапогах, в длинном пальто-шинели, искусно подвивала волосы, говорили, что ее от школы провожают офицеры и курсанты военного училища. В общем, куда косился Олег, туда же поглядывали и другие мальчики их класса, кроме одного-двух. Не обращал внимания на Приставкину Юра Сурганов, моделист, отличник, человек всегда чем-то углубленно занятый, знающий что-то такое свое, и еще был Леша Поляков — мальчик, который неизвестно как дошел до восьмого класса, ибо, кроме сплошных двоек, ничего у него никогда не было по всем предметам. Да он и не учил никогда ничего. Никогда не было слышно, чтобы Поляков о чем-нибудь говорил или что-нибудь отвечал. Учителя, отчаявшись добиться хотя бы одного слова, оставили Полякова в покое, и он сидел один на задней парте в правом ряду, смотрел в окно и, раскрыв рот, поигрывал ногтями пальцев на зубах. Что видел там Поляков, кроме ветхих домишек, тополей, укатанной дороги и низкого неба, в которое чадила железная труба кочегарки, сказать трудно. Когда его все-таки спрашивали, он очень медленно вставал, закрывал рот и, отстояв торжественно, как в почетном карауле, перед новой двойкой, опять садился, глядел в окно и играл на зубах.
В общем-то, Юнона — имя хорошее, и, кажется, женская половина класса сразу позавидовала такому имени: во-первых, потому, что оно очень редкое, во-вторых, очень юное, такое розово-свежее, в-третьих, такие имена бывают, кажется, у поэтесс, в-четвертых, как выяснилось вскоре, такое имя носила всевластная и великолепная повелительница римских богов, супруга Юпитера-громовержца богиня Юнона (а по-гречески — Гера). Это открытие сделал Олег, потому что он любил греко-римскую мифологию, а может быть и не только потому, и объявил всем. Кроме в-четвертых, было и в-пятых, — в-пятых, Юнона очень интересная девчонка, не похожая ни на одну. Даже лицо у нее странное: темные волосы, не совсем черные, какие бывают, скажем, у татарок, а такие темно-темно-темно-коричневые, когда видишь, что они черные, а понимаешь, что коричневые тоже, и блестящие, нос у Юноны треугольный и, если взять его отдельно, очень некрасивый, с широкой вдавленной переносицей, глаза небольшие и далеко расставленные по обе стороны от носа, лицо круглое, но заужающееся к подбородку, — Юнона, пожалуй, походила на эскимоску, если б глаза у нее были раскосые, но глаза были обыкновенные, русские, только такие же черно-коричневые, как волосы. Самым замечательным в лице Юноны были губы. Когда она смеялась — они радостно-широко открывались; когда улыбалась — могли показать, насколько она рада; если Юнона грустила — губы изогнуто передавали и грусть, и сомнение, и еще они прекрасно сочетались с легким постоянным движением ее головы. Юнона, кажется, могла говорить, только что-то утверждая или отрицая движением головы, губ и волос, и это так естественно, чутко соединялось у нее в одно, что все время хотелось на нее смотреть. Наверное, Юнона принадлежала к немногим женщинам и девочкам, на которых взглянув первый раз, скажешь: «Какая некрасивая»; взглянув второй, задумаешься, а потом уже не можешь отвести глаз и все хочется смотреть и радоваться, как она улыбается, потряхивает головой или грустит и отрицает что-то. Юнона ходила в школу в мужской ушанке из блестящего меха, и ушанка тоже шла к эскимосско-русскому лицу, к треугольному носу и глазам цвета темного орехового дерева.
Все это Олег узнал еще тогда, в восьмом классе. Он никогда и ничего не говорил Юноне, и она никогда и ничего не говорила ему, кроме самых обычных слов, вроде: «Сдай тетрадку!» — когда она была дежурной и ходила по рядам. Иногда они оставались вместе выпускать газету, потому что Олег был штатным художником чуть не с первого класса, рисовал заголовки и заставки, у Юноны же оказался самый красивый почерк. Впрочем, оставались они всего два раза — год шел к концу.
Юнона села за последнюю парту, на единственное свободное место рядом с Лешей Поляковым. Все видели, как недовольно он отодвинулся, даже надулся, а потом опять, отвернувшись к окну, стал пощелкивать на зубах. Через день после появления Юноны Олегу стало вдруг необходимо все время поворачиваться назад. Он делал это незаметно, вполоборота, чтобы девочки, сидящие позади, не поняли, но они, оказывается, могут понимать даже без оборотов, а тут вовсе подняли его на смех: спрашивали, не болит ли шея, или молча ядовито улыбались. Когда девочки замечают, что кто-то обращает внимание не на них, даже у самых хорошеньких в глазах появляется нечто жалящее.
Если б Вера Константиновна, усталая добродушная женщина с висящими щечками, которая все время болела и в классе бывала не часто, — если бы Вера Константиновна была повнимательнее, она бы, конечно, пересадила Юнону на первую парту. Потому что к концу недели не оборачивался только Леша Поляков — ему было незачем оборачиваться: Юнона сидела с ним рядом. Зато он перестал играть на зубах, а еще через неделю впервые вылез (именно вылез) из-за парты и ответил по географии на тройку. Это был неслыханный успех, и Поляков возвращался от доски с видом скромного триумфатора, согбенного бременем славы. Лицо Леши было малиновое.