Николай Никонов – Лунный копр (страница 51)

— А орден Виртути милитари? — краснея, пролепетал Алик.

— Виртути милитари — польский орден. Примерно равнялся Георгию. Но ты ведь спрашивал о  р у с с к и х  орденах?

«Браво, Анатолий Васильевич!» — чуть не закричала я, глядя, как Алик сконфузился, — я видела это в первый раз. Он улыбался, опустив глаза, на щеках гулял румянец: щеки у Алика нежные, белые, как у девочки, и это идет к его черным волосам, бровям и ресницам. Учитель смотрел в окно. Электричка замедляла ход, гудели тормоза.

— Собирайтесь! Подъем! — сказал Анатолий Васильевич, встал, и все засуетились, зашумели, разбирая и надевая рюкзаки, путаясь в них, с хохотом начали пробираться к выходу.

Выгрузились на узкой и темной от дождя деревянной платформе. Видимо, дождь здесь был ночью, а может быть, даже и снег. Здесь было холоднее, чем в городе, и я опять с благодарностью подумала об учителе: хорошо, что надела сапоги и теплое пальто. Некоторые пришли в одних свитерах и теперь ежились. Справа и слева от платформы — желтеющий березами осенний лес, он отражался в неширокой темной реке. Река делает здесь плавную излучину, пересекает насыпь под железнодорожным мостом и уходит в луга, а за лугами опять лесистые горы, и так очень далеко.

Анатолий Васильевич велел нам построиться. Мы нехотя выполнили приказание. Оно нам не слишком понравилось. Однако ведь он не знал нас и читал по списку. Не было только Владика. Анатолий Васильевич отдал список Зотову и сказал, чтобы никто не отставал, не терялся, на обратной станции будет проверка. «Разве мы не вернемся сюда?» — подумала я, и, словно угадав мои мысли, учитель сказал, что мы выйдем на другую станцию.

— За пятнадцать километров отсюда, — добавил он.

— О-ой, — дружно сказали девочки.

А ребята зашумели одобрительно. Анатолий Васильевич надел свой огромный рюкзак.

Что это у него там? Как на Северный полюс собрался. Мы тронулись гуськом с платформы к реке, перешли деревянный узкий мост, тоже мокрый и скользкий, и пошли к лесу болотной сырой луговиной. Здесь словно не было осени, трава ярко зеленела, и на ней холодной росой блестели дождинки. Кто был в сапогах — радовался. А учитель шагал впереди, на ходу велел достать тетради, записывать названия всех встреченных птиц, собирать незнакомые растения и насекомых, каких найдем. Это нам понравилось, только какие растения, насекомые в октябре, в такое прохладное утро…

— А вы все растения знаете? — недоверчиво спросил кто-то.

— Я учитель биологии, — коротко ответил Анатолий Васильевич и пошел еще быстрее.

— Ребята! — сказал Алик, оборачиваясь. — Ну-ка, собирайте — всю траву, всякие цветки, тычинки-пестики… Поняли? — Он опять насмешливо-властно сощурился и, дергая щекой, мотнул в сторону учителя. — Про-ве-рим…

Мы ведь слишком долго учились у Анфисы Павловны. И многие одобрительно засмеялись, хотя и не все.

Мы шли теперь по широкой высоковольтной трассе. Она густо заросла кустами. Желтый березняк с треугольными листочками мешался с круглолистным пунцовым осинником, ярко зеленели ершики сосен, блестела паутина, чернели влажные пни, источенные муравьями. Здесь было хорошо и хорошо пахло осенью, прутьями, листиками и дождем, и небо над лесом было тоже дождевое с нежно-серыми тучами, на далях тучи голубели, синели, а над самым лесом небо было белое и мирное. Между кустами, где петляла наша тропа, были уютные поляночки, кое-где даже с желтыми, белыми и сиреневыми цветами. Правда, цветы были редкие, поникшие и суховатые, они как бы ежились и грустили потихоньку, но все-таки это были цветы, и я радовалась им, как радовались и другие наши девчонки. Все мы в ватниках, куртках, платках и сапогах были сегодня не похожи на себя и как-то ближе друг к другу, словно бы роднее. Мне нравилось это, и, наверное, не только мне. Так мы шли до опушки леса. Здесь остановились, поджидая, пока подтянутся остальные. В лесу сильнее пахло осенью, с берез косо летел лист, стучал в глубине дятел и пищали тихонько, возясь в вершинах, мелкие беловатые птички в черных шапочках.

— Видите птичек? — показал Анатолий Васильевич. — Кто знает, как они называются?

Мы молчали. Кто их знает? Просто птички, и все.

— Воробьи, — брякнула Ленка Гусева.

— Эх, ты-ы! — тотчас же возразили ей.

— А кто? Сами не знаете, — огрызалась она.

— Воробьев в лесу не бывает…

— Это синицы, — сказал Алик.

— Правильно, а какие?

Тут уж было полное молчание.

— Это синицы-гаечки… Записывайте. Светло-серая грудка, коричневая спина, черная шапочка. Самец ярче, самка тусклее… Запишите их голос. Кому как слышится.

Одна из птичек подлетела близко, порхала на сосновой ветке и громко выговаривала: «Кее-кее-кее», а может быть, даже «Гаэ-гаэ-гаэ». «Вот почему она — гаечка!» — догадалась я.

— Смотрите, а вон другая, и не такая совсем. Черно-белая! — крикнула Лида Щеглова.

— Пишите, — сказал биолог. — Черная синичка, или московка.

— Ишь ты… Из Москвы… — сказал Чубик.

— Сам ты из Москвы, — передразнил кто-то.

Московка была такая хорошенькая. Маленькая, быстрая, щечки белые, а на черной блестящей голове тоже яркая белая полоска. Эта синичка залетела на самый верхний пальчик большой ели, на ее шпиль, и, резво поворачиваясь там, запиликала: «Цы-пи, цы-пи, цы-пи… Цы-пи, цы-пи, цы-пи…»

— Поет… — констатировал Чубик.

И все засмеялись. Все-таки он очень забавный, этот всполошный курносый Чубик с маленькими глазами-гляделками… А по вершинам вдоль опушки быстро прошла стая еще каких-то забавно трюкающих, посвистывающих белых птичек с длиннейшими черными хвостами.

— Долгохвостики! Анатолий Васильевич, кто это? — закричали мы, провожая занятных птичек.

— А это и есть долгохвостые синицы, или аполлоновки, — сказал он.

Мы записали. Двинулись дальше. Но в это время над трассой появилась большая птица, летевшая медленным парящим полетом. У нее были слегка изогнутые крылья и короткий широкий хвост. Всем было ясно, что птица хищная, и все закричали:

— Орел!

— Коршун!

— Ястреб!

Мы посмотрели на учителя.

— Запишите-ка, — сказал он. — Канюк обыкновенный.

Мы стали записывать. Один Алик пробормотал:

— А что? Он еще необыкновенный бывает?

— Бывает, — ответил биолог. — Бывает еще канюк-зимняк, или канюк мохноногий.

— Почему его так… зовут? — Это Чубик.

— Весной он очень громко кричит, как бы плачет. Вот и назвали — канюк. Канючит, значит. Это древнее слово. Канюки кричат весной на гнездовых участках. И все птицы больше поют и кричат весной.

— И филины?

— Да. И филины.

— А в книжке написано: «В зимнюю ночь ухал филин…»

— Филин не ухал. Это писателю понадобилось…

Мы записали еще одну синичку — большую. Ее многие узнали по желтой грудке, черной полоске до брюшка и белым щекам. Ее и в городе зимой увидишь. Летает по балконам. Только ее называют «кузенька».

А в это время прилетел дятел.

— Дятел! Дятел! — закричали все.

«Сейчас скажет: «Записывайте — дятел обыкновенный», — с некоторым раздражением подумала я. Учитель посмотрел на меня. «Неужели он понимает мысли по выражению лица?» — испугалась я и постаралась улыбнуться. Он качнул головой. Он опять меня понял. Мы пошли к сосне, где сидел дятел. Это была высокая толстая сосна, черная и точно обугленная снизу, а вверху ее ствол постепенно становился желто-коричневым с нежно-сиреневыми и голубыми бликами. Дятел припал к стволу и не шевелился, смотрел на нас, потом перебрался на безопасную сторону и выглядывал из-за ствола. Когда мы окружили сосну, он ловкими скачками полез выше, такой забавный, бело-пестрый и словно бы клетчатый.

— Чем питается дятел? — спросил биолог.

— Червяками, — сказала Лена. Ей, видимо, очень хотелось быть знающей.

— Личинками, — сказала я.

— Жуками…

— Личинками и жуками…

— Ну что ж, — усмехнулся биолог, — наблюдайте…

Дятлу, должно быть, надоело смотреть на нас или он убедился, что его не тронут. Он вдруг порхнул со ствола на густую разлапистую ветку, пополз по ней, сорвал крепкую шишку и сразу полетел прочь, раскрывая и складывая свои бело-черные узорные крылья. Скоро мы услышали его стук. Та-та… То-то-та-та… Та… та… Как будто дятел передавал что-то по телеграфу.

— Ну, поняли, чем кормится большой пестрый дятел? — спросил учитель. — Сейчас найдем и его кузницу.

Идя на стук, скоро увидели дятла, он долбил на кривой сосенке. Когда мы подошли, на головы нам упала размочаленная шишка, а дятел улетел. Шишек под сосной было множество — точно кто-то вывалил здесь целый мешок.

— Если бы сейчас был снег, — сказал Анатолий Васильевич, — вы бы увидели, сколько тут следов. Мыши, белки, бурундуки подбирают недоеденные расклеванные шишки, и даже синички тут кормятся. Клюв у синицы слабый, семечко не достать, если шишка не разбита. Часто в книгах пишут: дятел любит ходить со стаями синиц, а получается наоборот — это синицы «любят» дятлов. И они же предостерегают дятла от врагов, от ястребов, например, и от сов.

— Как же от сов? — сказал Алик. — Совы летают ночью…