Николай Николаев – Искатель. 1967. Выпуск №4 (страница 22)
Считается, что кварки могут рождаться в космических лучах высоких энергий. При столкновении частицы с энергией порядка 1011-1212 электрон-вольт с атомными ядрами верхних слоев атмосферы можно ожидать появления небольшого числа этих самых кварков. Как ни мало этих частиц, но они вот уже миллиарды лет пронизывают атмосферу. За столь длительный период должно было образоваться примерно сто миллиардов кварков на каждый квадратный сантиметр земной поверхности. Спрашивается, куда все они подевались?
Кварк обладает дробным зарядом. А привычные нам частицы либо вовсе не заряжены, либо обладают единичным зарядом. Поэтому кварки нельзя нейтрализовать. Они законсервировались, так сказать, навечно. Но поскольку они все же заряжены, то вокруг них будут конденсироваться водяные пары. Так вместе с образовавшейся капелькой кварк выпадает на землю, а оттуда рано или поздно просачивается в Мировой океан. Чувствуете, к чему я клоню? Примерно за пять миллиардов лет в каждом кубическом километре воды могло накопиться около одного миллиграмма кварков.
Но, к сожалению, и в миллион раз большее их количество до сих пор не смог обнаружить ни один известный нам метод физико-химического анализа. Слишком уж мала концентрация.
Все это вещи достаточно известные. Но вот недавно я познакомился со списком новых нобелевских лауреатов. Среди них два шведских физика, удостоенных премии за обнаружение частиц с дробным электрическим зарядом. Они выделили эти частицы из океанской воды. Невозможное оказалось возможным. Секрет в том, что шведы брали пробы воды из глубоких впадин. Они предположили, что кварки, как и тяжелая вода, могут концентрироваться в отдельных местах Мирового океана. Конечно, проделали тысячи проб, переработали сотни тонн воды и все такое. Но успех — налицо.
Впрочем, самое захватывающее не в этом. Для меня важно, что кварки обнаружены в пробах, взятых с глубоких впадин Южных морей. Именно тех морей, где недавно водолазы чилийской гидрографической экспедиции встретили то самое чудовище. Описания поразительно сходятся! Можете с ними ознакомиться сами. Сообщения об этом появились в нашей печати. Возьмите хотя бы журнал «Мир науки».
Я не хочу делать никаких выводов, но некоторые сопоставления прямо сами напрашиваются. Что, если бурый студень зародился в тех впадинах абиссали, где была наиболее высокая концентрация кварков?
Это же предполагает совсем иную организацию, схему метаболизма, энергетический баланс. Жизнь на принципиально другой основе.
Так уж случилось, что я столкнулся с этой жизнью лицом к лицу. И между нами прошла смерть.
Равнодушие, которого не может быть без души; беспощадность, которая не существует вне привычных человеку эмоций. Она творит зло, не ведая ни зла, ни добра, сеет ужас, никогда его не испытывая; убивает, не зная смерти. Она одинока, эта жизнь, и не одинока, потому что ей никогда не осознать своего одиночества.
Мы, люди, сильны тем, что нас много. В жизни и смерти каждого из нас источник бессмертия человечества. И то, что мы считаем самым прекрасным и высоким, дано нам потому, что мы смертны. Вот в чем все дело.
А бурый студень — это отброшенный природой вариант, издержки эксперимента.
…Король Марк летит в погоню за прекрасной Изольдой. Зеленые белогривые волны вздымают норманнскую ладью. А чайки почти задевают крылом напруженный парус:
Это изначально в человеке. Вот почему он никогда не завидовал бессмертным богам.
Н. НИКОЛАЕВ
И НИКАКОЙ ДЕНЬ НЕДЕЛИ
Он вошел в диспетчерскую, огромный, в собачьих унтах, собачьей шубе мехом внутрь и с маленьким чемоданчиком в руке. — Ну как?
Доктор задал вопрос, ни к кому не обращаясь, хотя в жарко натопленной комнате было трое: диспетчер, кассирша и великорослый мужчина в форменном кителе с ярко начищенными пуговицами — начальник аэропорта.
— Все так же…. - меланхолично ответил начальник аэропорта.
— Я получил четвертую радиограмму. Четвертую!
— Синоптики снова дают минус пятьдесят пять. И в Верном туман.
— Я должен там быть сегодня.
Начальник аэропорта подошел к барьеру, который отделял служебное помещение от закутка для посетителей. Теперь начальник и врач стояли друг против друга. Они были одного роста и возраста.
— Вы, доктор, возьмите сейчас топор и ударьте по замерзшей дровине. Расколется топор. Понимаете?
— Я не занимаюсь физическими опытами. Я лечу людей.
— Этот опыт был бы полезен, — начальник аэропорта произнес это голосом профессионально терпеливым, профессионально вежливым, и одновременно слышались в его тоне нотки раздраженного администратора.
— Я получил четвертую радиограмму, — настойчиво проговорил врач.
— Доктор, поймите, я не могу отвечать за сталь винта. Хотя комиссия по расследованию катастрофы, наверное, займется и этим.
— Прочитайте четвертую радиограмму.
Начальник аэропорта взял бумажку. Он прочитал ее раз, потом еще, посмотрел на доктора.
— Я не могу поручиться за сталь. Ни вы, ни я не можем поручиться за сталь. Вы меня понимаете? И есть, понимаете, инструкция. Я… да и не только я… Кто может выпустить вертолет в такую стужу? Сам я не пилот.
— Понимаю — инструкция прежде всего.
Начальник аэропорта поморщился, замотал головой, словно врач неосторожно ткнул в обнаженный нерв его зуба.
— Доктор, давайте я вас на руках, пешком туда донесу! Понимаете?
— Вы тоже поймите, товарищ начальник… Рискните!
— Это не риск. Это другое. Это все равно как бросить горящую паклю в цистерну с бензином и надеяться, что взрыва не будет.
— Тот, кто умрет в четверг, тому не придется умирать в пятницу… Так написано в одном знаменитом романе. Может, читали?
Начальник аэропорта развел руками и, посмотрев на доктора, сказал:
— Даже если летчик согласится, я вас не выпущу.
— Речь идет о жизни ребенка… В поселке только большие МАЗы. Лед на реке не выдержит и порожнюю машину.
— Берите меня в попутчики.
— Знаю, вы не шутите. Я слышал, как вы в прошлом году, когда случилась авария и тоже была плохая погода…
— При чем здесь… — перебил начальник аэропорта. — Я слышал, приехал Ефим. Он на «газике». Сто туда, сто обратно… Попробуйте уговорить. — Начальник аэропорта потупился и пожал очень широкими плечами, для которых форменный мундир казался узким.
Громадный в своих меховых одеждах доктор топтался перед служебной перегородкой.
— Полчаса. Полчаса всего. Или почти полсуток, — проговорил он внятно и вслух прочитал текст рекламного плаката, висевшего на стене: — «Экономьте время — летайте самолетами!» Где Ефим?
— В комнате для приезжающих.
— «Газик» на ходу. С вас бутылку спирта, — сказал Ефим после долгого монолога доктора.
Ефим был мелок и щупл. Он выглядел таким даже на узкой гостиничной койке, на которой лежал, пока доктор говорил. Но думал шофер о чем-то своем, потому что перебил врача неожиданно, когда тот достал из кармана радиограмму. Потом Ефим поднялся, влез в промасленный ватник, кинул на голову ушанку военного образца.
— Значит, договорились?
— За что? — спросил доктор. — Спирт за что?
— Как вас зовут?
— Владимир Петрович.
— За интерес, Владимир Петрович.
— Не выйдет.
— Не скупитесь. Вы больше на вату выльете, — сказал Ефим и снял шапку.
— Нет.
Ефим усмехнулся, и было видно, что это его условие непременно. Шофер сел на стул, достал мятую пачку «Беломора» и принялся рыться в ней, отыскивая целую папиросу.
— Здесь до вас доктор был, — проговорил Ефим, все еще роясь в мятой пачке. — Старичок. Помер. Хороший был старичок. Добрый.
В руках у доктора все еще была бумажка — официальный почтовый бланк — радиограмма. Владимир Петрович повертел бланк в пальцах, хотел зачитать текст, но раздумал, убрал в карман.
— Ладно, черт с вами…
— Эт-та… Хорошо.
— Давайте ваш «газик». У меня нет возможности торговаться.
— Я не торгуюсь, — улыбнулся Ефим.
Лицо у него было лоснящееся на щеках и подбородке, а вокруг глаз словно налеплена маска из морщин, как у старых местных жителей, сызмальства привыкших подолгу смотреть на искрящийся снег. Доктору показалось, что и улыбка у Ефима местножительская: добродушная и непреклонная.
Они вышли сквозь облако плотного морозного пара, вломившегося в открытую дверь.
Крупное, плывшее вдоль горизонта солнце словно озябло и, не особенно утруждаясь, ждало лишь своего часа, чтоб убраться за дальний колючий лес.