Николай Назаркин – Братство Рыбьего Хвоста (страница 3)
– Смотрите-ка, Янтье-Белоручка явился! – Тимпи меня первым заметил.
– Ишь ты! Идёт будто взрослый! – заржал Толстый Йон, сын Йохима-трактирщика.
– Ещё и шапку нацепил! – хмыкнул Тимпи. – Втайне от мамки, небось, в сундук залез!
– Это ты по сундукам втайне лазаешь! – с достоинством отбрил я приятеля. – А я шапку по праву надел!
– Врёшь! – обиделся Толстый Йон. – Врёшь, собака!
Ещё бы, ему тринадцать уже скоро, а шапку я получил. И теперь по всем законам могу ему хоть по шее дать, хоть по делу послать. Обидно!
– Сам собака толстая! – набычился я. – Когда это я в важных делах врал?!
– Эй, Йон, Янтье верно шебутной, но врать никогда не врал! – внезапно вмешался Пит-Головешка из Большого дома.
Пита все уважают.
Во-первых, он храбрый. Его Головешкой не просто так прозвали: когда дом старика Клауса горел, он оттуда детей вытащил: Линтье, подружку нашей Катье, и сестрёнку её меньшую, Анни. Во-вторых, он в Большом доме командир, десять парней и двенадцать девчонок его слушают!
Большой дом – это сиротский приют в нашей деревне. Схермер-озеро, может, и не море, но буйно и грозно. Тонут рыбаки, гибнут от горя, холода да голода их жёны, остаётся сиротами малышня. Вот и построили всем обществом Большой дом, а супруги ван дер Вильды им управляют и в порядке содержат. Ван дер Вильды окрестным не чета, старая фамилия, благородная. Но детей в порядке держат, голодать не дают, работой сверх меры не грузят, не обижают. Это всем известно.
Анна-Мария из Большого дома, самая красивая девочка в мире – вся в веснушках! – тоже была здесь и смотрела на меня во все глаза.
– Пусть поклянётся! – не унимался Толстый Йон. – Страшной клятвой пусть поклянётся!
Я только презрительно сплюнул ему под ноги. Хоть и без табака, а плевок вышел знатный!
– Да не вопрос! – ответил.
И набрал в грудь воздуха:
– Чтоб я слёг, чтоб я сдох, чтоб меня гадюки укусили, чтоб меня католики окрестили, чтоб я чумой заразился, чтоб я в англичанина превратился, чтоб меня по волнам болтало, а коль я соврал – начинай сначала!
Толстый Йон сопел, но возразить уже ничего не мог. Такими клятвами не шутят.
Тут-то они все и притихли. И тогда я им рассказал, что буду теперь жить в Алкмаре и учиться в канатной мастерской.
Тимпи сразу позабыл, что именно он первым начал сомневаться, и уже вовсю представлял себе, как я разбогатею от городской жизни и вернусь в деревню в двухцветном плаще, в башмаках с серебряными пряжками, а в каждой руке у меня будет по кульку со сластями. Или нет, в правой – шпага, а в левой – кулёк. Два. И всё это я, разумеется, дам примерить, поносить и попробовать своему лучшему другу Тимпи.
Толстый Йон не простил унижения и ядовито бурчал себе под нос, что город, мол, и не таких обламывал и что ждёт меня там жизнь бродяги или нищего.
Пит-Головешка и другие мальчишки из Большого дома давали ценные советы. Они же ходили иногда в Алкмар на работу: красили стены и заборы, чистили каналы, пололи траву в садах богатых горожан.
Советы и впрямь ценные. Деньги вот надо хранить в поясе или зашивать в потайной карман. Иные дурачки прячут монеты в башмак, но то дело ненадёжное – башмаки в хорошей драке слетают первыми, а обшаривать спящих или раненых воры всегда начинают с обуви.
С городскими дело иметь можно, совсем уж уродов среди них никто не мог припомнить. Но за честь родной деревни постоять придётся. Это я и сам понимаю, взрослый уже.
Главное же в городе не теряться и не ходить разинув рот, не пялиться на все городские диковинки. Лопуха-разиню даже самый милосердный ангел не сочтёт за труд облапошить.
Тут Толстый Йон, злой и вредный, устал, что всё внимание мне досталось, и говорит, мол, мы тут вообще-то собрались в ножички играть. И – чудеса-чудеса! – поставил на кон свой собственный нож.
Дело серьёзное. Про мой Алкмар, про моё ученичество и даже про мою шапку все сразу забыли.
Нож у Толстого Йона настоящий, стальной, какой не у всякого взрослого найдёшь. С гладкой дубовой рукоятью, с медной шишечкой противовеса, даже с кольцом, к которому крепится шнурок! Такой нож уже не стойвер стоит, а как бы не целый флорин! А то и пару гульденов.
Нож Толстый Йон получил только-только на днях. Выпросил у папани своего заранее. Ему через неделю, как раз на Троицу тринадцать будет. Толстый Йон похвалялся, что получит и право шапку носить, и настоящим учеником трактирщика станет. Мол, взрослым будет, самый первый из нас. А тут – я!
И теперь Толстый Йон жаждал отыграться.
На земле быстро начертили круг, «пирог». Девчонки взялись судить. Это честно: их не перекричишь, если разом визжать начнут!
Анна-Мария быстро и чётко проговорила считалочку. Дело важное. Она даже покраснела до самых корней рыжих кудряшек, так что и веснушек почти не стало видно.
Разбивать выпало Питу-Головешке. Его старый сточенный ножик вошёл почти точно в центр круга.
Дальше все пошли «делить пирог». Девчонки судили честно, но иногда между собой спорили, чтобы честнее было. А если из нас кто пытался вставить веское мужское слово, встречали единым фронтом «не лезь!», так что любая терция обзавидуется.
Толстому Йону везло. Да и с таким-то ножом! Но он и играл хорошо, что есть, то есть.
А я со своим обломком быстро вышел из игры и теперь только следил, переживал за других.
Пыхтел Тимпи, обезьянья башка, Пит-Головешка был сосредоточен и молчалив, лыбился Толстый Йон, раскрасневшаяся Анна-Мария сердито сдувала лезущие в глаза волосы и становилась ещё красивее…
А я вдруг подумал, что завтра уже уйду в город и вернусь… да Бог его знает, когда вернусь. Ученик – собственность мастера, он и работает, и живёт при мастере, под маманину юбку уже не спрячешься, не сбежишь. Это что же получается, я сегодня, может быть, последний раз вот так? С ребятами, с нашей заводью, с камышами этими, с Анной-Марией? И больше этого никогда не будет?
Шапка, отцова шапка словно легла мне на голову тяжёлым грузом. Это и есть взрослость, что ли?
Но тут раздался разочарованный вопль Толстого Йона и одновременно восторженный визг девчонок из Большого дома, да и всех остальных тоже. Пит-Головешка выиграл!
Все глупые мысли разом выскочили у меня из головы. Ура! Пит получит знаменитый Йонов нож! Так Толстому и надо, нечего выхваляться!
Но тут случилось нечто, что заставило всех нас, даже танцующих от радости девчонок, замереть на месте. Толстый Йон схватил свой – да нет, уже Питов! – нож, засунул в ножны под рубахой и отпрыгнул в сторону.
– Горчицу вам в штаны, а не мой нож! – выкрикнул он.
– Отдай! – сжав кулачки, крикнула Анна-Мария. – Это нечестно!
– Ха, нечестно! – рассмеялся Толстый Йон. – А благодетелей обманывать честно? Бродяги, нищеброды! Отцу расскажу, будет вам от господ ван дер Вильдов порка! Играть-то вам, сиротам убогим, запрещено!
– Отдай выигрыш! – вскинулся я.
Рядом тут же встали Тимпи, ещё ребята. Никто Толстого Йона не поддержал.
Но тому, кажется, было всё равно. Он презрительно хмыкнул и добавил:
– Попробуете мне что сделать – всё через отца хозяевам Большого дома донесу. И про игру, и про то, как девчонки без рубах купались, про всё!
Я аж покраснел от злости. Про девчонок же это я рассказал. Чисто между нами, мужчинами. Только Толстый Йон не мужчиной оказался, а… трактирщиком.
– Так что, – Йон опять издевательски хмыкнул, – прощайте, нищеброды. Отец мне уже давно говорил, чтоб я с вами не водился. У господина судьи сын подрастает, у господина нотариуса две дочери. Вот приличная для меня компания, а вы… – и он сплюнул в заводь.
Повернулся, чтобы уйти, но внезапно остановился и добавил:
– А знаешь, Пит… Ты приходи за выигрышем-то. Я тебе честно отдам, да ещё и трактир наш добавлю… Да что трактир, сам к тебе в услужение пойду!
Все замерли, не понимая. С чего этот жадина такие обещания даёт? Но следующие слова Толстого Йона всё расставили по местам.
– Вот как ты по дну нашего Схермер-озера, – сказал он, – как по дну нашего озера пешком пройдёшь, так всё и получишь!
И, заржав во всю свою лошадиную глотку, свалил.
Глава третья. Большой город и неожиданная родня
Её я нашёл опять же как всегда, на заднем дворе. Бросив в корыто первую партию белья, маманя стояла прямая, со скрещёнными на груди руками, и смотрела на краешек появившегося над озером солнца.
Я вышел к ней, а потом, сам не знаю почему, подбежал, уткнулся носом в спину, обхватил за живот руками. Маманя накрыла мои руки своими, и так, молча, мы простояли, пока солнце наполовину из озера не поднялось.
А потом я получил новые толстые красно-рыжие вязаные носки и настоящие городские деревянные башмаки. Кломпы, они же холблоки. Новые, жёлтые, пахнущие липовым деревом. В городе даже летом без обуви только босяки ходят, негоже ученику канатной мастерской милостивого господина Свинкеля на босяка походить.
Башмаки были не чета моим старым, в которых я ходил по деревне осенью и зимой, по непогоде. Одно удовольствие в таких-то пройтись!
Но вот от передней калитки уже послышались голоса первых служанок, привычно лениво и по-дружески перебранивающихся за место в очереди. А одна, служанка той самой госпожи Берксма, для которой снимали вчера простыни, прошла прямо на задний двор. Это с ней я должен был ехать.