Николай Наволочкин – Амурские версты (страница 2)
– Ваське Эпову, слышь-ка, – говорит Мандрика, – жребий выпал на Амур переселяться.
– Я бы не хворал, тоже своей охотой поехал бы, – отзывается Пешков.
– А я не… – раздумывает вслух Мандрика. – Ты поимей в виду: переезжать – значит все хозяйство порушить.
– Так-то оно так. Да какое у нас хозяйство! А там получишь пятнадцать рублей пособия да двухгодичное содержание, положенное полевому казаку… А места на Амуре прадедовские, нашенские впусте лежат.
Мандрика молчит, только сопит пустой трубочкой, замолкает и Пешков, и оба вспоминают, как еще зимой читали и растолковывали в станице распоряжение генерал-губернатора: вызвать охотников к переселению. Будут даны тем охотникам паромы и баржи для сплава. Обещал губернатор дома в новых местах срубить. Лес, из которого собьют паромы, тоже сулил переселенцам отдать. Всем домочадцам назначен провиант половинный к казачьему, тоже на два года. Только переселяйтесь, казаки! Однако охотников оказалось немного. И вот уже весной тянули казаки жребий – кому ехать.
Мандрика смотрит на улицу, которая сбегает в сторону Амура, туда, где сливаются Шилка и Аргунь и начинается путь в далекие края, к самому морю-океану, и замечает мальчишку. Казачонок нехотя, еле переставляя ноги, плетется по разъезженной дороге.
– Семка! – кричит Мандрика. – Поди, голубь, сюда.
Семка, соседский мальчишка, боком подвигается к старикам и останавливается в почтительном отдалении.
– Из школы бредешь? – любопытствует Мандрика.
– Ну, – подтверждает Семка.
– Пороли нонче?
– Малость, – тупится Семка.
– Орал, поди? – подмаргивая, спрашивает Пешков. Семка многозначительно молчит.
– За что же пороли?
– Географию недоучил…
– Какой же тебе урок был? Ну-ка, скажи нам с дедом.
Семка с готовностью откашливается и скороговоркой бубнит:
– Страница пятая. Взглянувши пристально на плоскошарие, легко заметить, что материки с островами не разбросаны напопад, но представляют некоторую симметрию, позволяющую разделить все земли земного шара на четыре света. Первый – Новый Свет, или образцовый, который нам представляет Америку. Второй – Центральный, или Европейско-Африканский. Третий – Восточный, или Азиатско-Австралийский. Четвертый свет – Океанический, который хотя и состоит из островов, но при тщательном наблюдении может быть подведен под общую мерку… – Выпалив все это, Семка втянул воздух и замолк.
– Ну, ин ладно, – сказал Мандрика. – Знатно чешешь. Чего ж такого грамотея пороли?
– Я дальше не выучил, а урок задавали на целую страницу.
– Ну-ну, – щурит в улыбке слезящиеся глаза Пешков. – А в Амур ты, Семушка, хочешь?
– Хочу! – восклицает Семка и, топнув ногой, видно, представив под собой доброго казачьего коня, рысью бежит домой.
Парнишке и правда грезится Амур, с его волнующей беспредельной далью. И для него это слово – «Амур» – не только река, которая начинается за песчаной стрелкой, а новые неведомые земли. Где-то там, об этом хорошо рассказывает дед Пешков, стояла славная русская крепость Албазин. Там не раз гремели отчаянные битвы, визжали ядра и рубились с врагом Семкины прадеды. И откуда-то оттуда – из Игнашиной, Солдатовой Монастырщиной – из больших сел пришли сюда и поселились нынешние жители забайкальских станиц.
Манит казачонка Амур. Неужто и правда есть места, где разливается он так, что порой другой берег еле-еле разглядишь? Казаки, вернувшиеся из походов, рассказывали, что растет там пьяная ягода-виноград. Что осенью валит по Амуру рыба так, что весла на лодках ломает и черпать ее можно прямо котлом. Про тигра еще говорили – лютого зверя.
Очень хочется казачонку увидеть все это. Да и всем мальчишкам хочется. Недаром они давно перестали играть «в караул», хотя это была хорошая игра. Будто они уже взрослые казаки и объезжают на конях границу, а навстречу им едут казаки горбиченского караула, и есть место, где они должны встретиться, обменяться ярлыками и вернуться обратно. Теперь казачата играют «в сплав». Тянут бечевой плоты, попадают в шторм, жгут костры и охотятся на желтобокого, полосатого тигра.
«Семка-то поедет, и многие поедут, – грустит Пешков. – А я уж не поеду. Мне бы хоть до листопада, до морозцев дотянуть. А может, доживу…»
Сверкает под солнцем, рябит на мелях стремительная в этом месте прозрачная Аргунь. Монотонно повизгивают на берегу пилы, стучат, будто что-то выговаривают, топоры. Едкий запах горелой смолы тянется вдоль улицы от котлов, где разогревают вар для шпаклевки барж и лодок. Этот непривычный запах сдабривается другим – запахом гречневой каши, что допревает на горячих угольях тут же на берегу, на обед солдатам.
Звонко ударяют молоты по раскаленному железу в закопченной, как курная баня, кузнице, сооруженной еще во время первого сплава тут же на берегу.
Трясет за ворот расходившийся унтер в чем-то оплошавшего солдата. Здоровенный тот линейный солдат тянет руки по швам, чтобы покорностью успокоить господина унтера. А из-за дальнего кривуна тянется к станице, уже не по Аргуни, а по Шилке, новый караван барж, может, с Шилкинского завода, а может, из самой Читы.
На днях отправляется в дорогу четвертый Амурский сплав.
Ночью над темной стеной отвесных гор, что дыбятся за Аргунью на китайском берегу, висела полная луна. Сверкающая ее дорожка пересекала Аргунь, обрывалась на берегу возле Усть-Стрелки, а потом блестела вновь, продолжаясь суживающейся полосой уже на Шилке.
Лунная дорога эта отражалась в окнах сотенного командира, составленных из осколков настоящего стекла, и в маленьких слюдяных оконцах казачьих изб. И хотя большинство казаков укладывалось на покой рано, вместе с темнотой, казалось от лунных отблесков в окнах, что вся станица бодрствует.
По берегу Аргуни и по берегу Шилки, за порубленным черемушником, горели костры. Стремительное течение плескалось в борта неуклюжих барж, построенных по проекту корабельного инженера Бурачека, покачивало плоты, сбитые без всяких проектов, как говорил тот же франтоватый Бурачек: «Кому как бог на душу положил».
Особенно жаркий костер пылал под берегом у дома Пешкова. Там, вместе с прибывшими прямо за ледоходом аргунеями – цурухайтуевскими казаками, толпились станичные парни и девки. Послушать, как они играют песни, подошли и линейные солдаты. Но служивые только сегодня добрались до станицы, еще не обвыкли и держались в стороне, не смешиваясь с казаками. Здесь их почему-то называли «москва», хотя никого из линейцев из Москвы не было. И сейчас девчата, нагнувшись к главной своей запевале – голосистой Насте Пешковой, просили:
– Начни, Настюшка, старинную, пусть «москва» послушает.
– Да ну их, – отмахивалась Настя. – Устала я уж. – Но, заметив, что к ней пробирается молодой казак, в новой недавно сшитой форме, и узнав Мандрикина Ванюшку, сама вдруг затянула:
подхватил первый Ванюшка, а за ним девушки и парни:
Настя опять повела одним голосом:
Это была старинная песня, память об обжитом еще в стародавние времена Амуре, о котором никогда не забывали в забайкальских селах. Невесть кто и когда сложил ее; может, еще сподвижники Онуфрия Степанова и Петра Бекетова – защитника острога Комарского.
затянула опять Настя, после того как хор повторил «рогатки ставили», и, словно бы не замечая Ивана, делавшего ей разные знаки, продолжала:
Тут хор опять вступил, так что молодому казаку не оставалось ничего другого, как подтягивать вместе со всеми:
Солдаты песню такую никогда не слыхали, они попыхивали трубками, переглядывались.
– А что это за войско богдойское? – вполголоса спросил один другого.
– Да то ж китайцев они так кличут, – разъяснил второй. – А девка ничё, а! – И он подтолкнул локтем товарища.
Тот хмыкнул и отозвался:
– Хороша Маша, да не наша.
– Она не Маша, а Настя.