Николай Мудрогель – Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее (страница 6)
И требователен был очень. Кучер у него служил - старик своенравный. Раз едут они из Москвы в Кунцево, а на дороге хлебы валяются, кто-то из проезжих потерял.
- Эх, дар божий лежит, нельзя оставлять! - сказал кучер, слез с козел и начал класть хлебы в коляску. А Третьяков говорит:
- Не смейте брать, нас еще в краже могут обвинить!
- Возьму, - угрюмо сказал кучер.
Тогда Третьяков вышел из коляски и пешком пошел на дачу. Хотел он потом уволить кучера, да Вера Николаевна вмешалась, помирила. Зато с этим кучером Третьяков потом обращался строго и так его вышколил, что тот, когда ехал с хозяином, не смел на него оглянуться. Сидит на козлах, как истукан. Обычно, отправляясь с дачи в город, Третьяков пешком шел по кунцевскому парку до конца, а кучер ехал сзади. Только при выходе из парка Третьяков садился в экипаж. Однажды Третьяков только успел положить саквояж в коляску, а кучер вообразил, что это сел сам хозяин, и помчал к Москве. А Третьяков остался… Приезжает кучер к лаврушинскому дому, остановился у подъезда, ждет, когда хозяин выйдет из коляски. Выходит мой отец встречать, а экипаж стоит у подъезда пустой.
- Где же Павел Михайлович? Что он сегодня остался на даче? - спросил отец.
Оглянулся кучер - хозяина нет! То-то был переполох. Через полчаса Третьяков приехал на извозчике…
Я уже сказал, как он избегал встреч с особами царской фамилии. Похоже было, что он не любил носителей власти - ни светской, ни духовной. Помню, однажды нам сообщили, что «в галерею завтра прибудет Иоанн Кронштадтский». А в то время этот поп пользовался такой славой, что за ним ходили десятки тысяч народа. Его считали святым. «Благословиться» у него почиталось великой честью. А Третьяков, как только узнал, что ему предстоит такая честь, сейчас же собрался и уехал на два дня в Кострому.
- Скажите, что меня экстренно вызвали по делам.
В 1893 году после посещения галереи царь Александр III решил сделать Третьякова дворянином. Какой-то важный чиновник сообщил Третьякову об этом, а Павел Михайлович ответил:
- Очень благодарю его величество за великую честь, но от высокого звания дворянина отказываюсь. Я родился купцом и купцом умру.
Медали ему, конечно, давали, и мундиры также, однако ни медалей он не носил и никогда никакого мундира не надевал. Лишь фрак, когда необходимо нужно было. Одно только звание он принял: звание почетного гражданина города Москвы. Москву он очень любил, и надо полагать, присуждение звания ему доставило удовольствие, потому что он его принял без всяких разговоров. [41]
Когда галерея была передана городу, художники решили отметить это событие и устроили всероссийский съезд в Москве. Третьяков понимал, что на этом съезде он будет центральной фигурой, в его честь будут говорить речи… За неделю до съезда он экстренно собрался и уехал за границу.
А художников он любил больше всего. И все-таки и от их чествования уклонился. Даже от собственных именин уезжал: накануне вечером обязательно уедет или в Петербург, или в Кострому, лишь бы не быть на именинном вечере.
Павел Михайлович был немного выше среднего роста, борода и волосы темно-русые, глаза большие, темные, пристальные. Портрет его, работы Крамского, [42] очень правилен. На нем он точно живой. Всегда он был очень деятелен - я не помню часа, когда он не был бы занят работой или чтением, - но всегда спокойно, без всякой суеты.
Еще одна черта скромности - это его костюм. Он одевался всегда в костюм совершенно одинакового покроя, будто сорок лет носил один и тот же сюртук и одно и то же пальто. Шил на него известный тогда в Москве портной Циммерман. И всякий раз портной говорил:
- Теперь новая мода, ваш костюм сильно устарел.
- Вы шейте не по моде, а по моему вкусу, - просил Третьяков.
Не терпел он изысканных блюд. Бывало, каждый член семьи заказывал повару на завтра что-нибудь очень вкусное. А Павел Михайлович всегда одно: «А мне щи и кашу». Водки и вина не пил совсем, только уже незадолго до смерти по предписанию докторов выпивал одну-две рюмки «захарьинского» портвейна. (Был такой знаменитый доктор в Москве Захарьин, великий талант, но и великий пьяница - пациентам непременно прописывал пить портвейн.)
В театры и концерты ездил, когда шла опера или пьеса в первый раз, всегда с женой и дочерьми. И любил музыку. На все бенефисы ему присылали билеты, и студенты приносили билеты на свои благотворительные спектакли. За билеты он платил щедро и отдавал билеты служащим, чаще других мне.
- Сходите, Коля, сегодня в театр, хорошая пьеса идет. Вот билет.
И я нередко бывал в первом и во втором ряду кресел Большого и Малого театров.
На разные благотворительные дела Третьяковы давали значительные суммы: они построили на Донской улице приют для 200 глухонемых детей. Приют долго считался образцовым, потому что там были сделаны мастерские: переплетная, сапожная, картонажная, типография, - дети обучались разным ремеслам. Умирая, Третьяков завещал на приют крупную сумму.43
Москвичи часто жаловались, что с Театральной площади и Петровки нет прямого проезда на Никольскую улицу к торговым рядам и в Зарядье, - приходится идти или через Красную площадь, или через Лубянскую. Мешала стена Китай-города. Братья Третьяковы купили участок земли с обеих сторон стены и с разрешения думы проломали стену - устроили прямой проезд рядом с нынешней гостиницей «Метрополь». Этот проезд, названный Третьяковским, и сейчас существует.
Павел Михайлович и Вера Николаевна были попечителями в разных школах, давали средства для бедных учеников. Сам Павел Михайлович был членом совета Училища живописи, ваяния и зодчества и жертвовал крупные суммы на нужды училища и учеников.
Я считаю, что этот человек жил не только для себя, но и для всех и со всеми…
ТРЕТЬЯКОВ КАК СОБИРАТЕЛЬ ГАЛЕРЕИ
Основное дело и увлечение Третьякова - это, конечно, собирательство картин и постройка галереи. Здесь он кипел, горел, о галерее он думал день и ночь. Все его большие радости и большие огорчения связаны с галереей.
Не помню, кто однажды назвал Третьякова маньяком. Если так понимать, что маньяк - это человек, строго преследующий одну цель, так Третьяков, действительно, маньяк. Свою цель - собрать картинную галерею для народа - он преследовал строго, пока не достиг ее.
Я не знаю, когда у Павла Михайловича зародилась мысль о передаче своей галереи городу. Это было до меня. Я уже помню, когда он определенно говорил:
- Картины будут принадлежать всему народу.
И нам, служащим галереи, постоянно внушал, что мы охраняем и заботимся о народном достоянии. [44]
В первые годы собирательства Третьяков также приобретал и картины западных художников, но потом, побывав в Петербурге у известного собирателя Прянишникова, [45] он был так поражен красотой русской живописи, что решил собирать только отечественных художников.
Собирал он художников народных, вроде Перова, Репина, Крамского, Сурикова, Максимова и других. Эти художники изображали жизнь русского народа с его страданиями, горем, радостями или осмеивали в картинах попов, помещиков, купцов. Такую, например, картину, как «Крестный ход на пасхе в селе Большие Мытищи» Перова или «Крестный ход в Курской губернии» Репина, вряд ли кто бы и взял за их смелость в обличении. А Третьяков взял. И взял «Ивана Грозного с сыном», когда об этой картине ходил говор, что она - зловредная, направлена против царской власти, что ее следует уничтожить.
А вот такие картины, как царские парады, разные патриотические празднества, - Третьяков не брал. Простую русскую жизнь любил он во всех ее проявлениях.
Так как художественная жизнь того времени сосредоточивалась больше в Петербурге, чем в Москве, то Третьяков очень часто ездил туда на выставки и на аукционы. Он был знаком со всеми художниками. И не только с выдающимися, но и с малозаметными. Старался не пропустить ни одного хорошего произведения. Перед выставкой он объезжал мастерские художников, намечал, что купить. Первое время в мастерских покупал мало. А обыкновенно уже за день до вернисажа [46] покупал все, что было на выставке интересного.
Когда выставка открывалась, все лучшие картины уже были за Третьяковым. Другим собирателям оставались только хвостики.
А собирателей в то время уже было много - Солдатенков, [47] Остроухов,48 Боткины, Мамонтов, Цветков [49] и другие. С легкой руки Третьякова собирательство тогда стало модным. Приедут собиратели на выставку, а купить нечего, потому что все лучшее захватил Третьяков.
Однажды на выставку передвижников приехал царь Александр III. Он тоже собирал русские картины. Ходит по выставке, смотрит… Понравилась ему одна: «Желаю приобрести». Устроители почтительно докладывают:
- Ваше величество, картина уже приобретена Третьяковым.
Царь нахмурился: «Ну, так вот эту приобрету».
- Ваше величество, и эта приобретена Третьяковым.
- А эта?
- Тоже.
- Эта?
- Тоже…
Царь очень рассердился, недовольным голосом сказал устроителям:
- Хотел у вас приобрести что-нибудь, а купец Третьяков все у меня перебил.
Устроители, конечно, в трепете. И в тот же день вынесли решение: «С выставки ничего не продавать, пока на ней не побывает государь император».
Третьяков очень забеспокоился.