Николай Мудрогель – Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее (страница 3)
Иногда он посылал меня за папиросами:
- Сбегай-ка, Коля, купи пачку «Дружка» за пять копеек.
И я со всех ног мчался по переулку к рынку за покупкой, за что получал от художника конфетки.
Но вот скоро вольное житье мое кончилось: мне стукнуло девять лет, и меня отдали в городскую школу…
Учение у меня пошло хорошо, и мои родители уже мечтали, как я кончу эту школу, пойду в большую науку… Но эти мечты скоро оборвались.
СМЕРТЬ МОЕГО ОТЦА
В конце осени 1880 года в Петербурге был объявлен аукцион по продаже картин художника В. В. Верещагина. [16] На все подобные аукционы Третьяков непременно выезжал и непременно привозил с них картины. Картин Верещагина в этот раз продавалось очень много, и об аукционе писалось в газетах.
Через несколько дней после отъезда Павла Михайловича в Петербург мой отец при мне сказал, смеясь, моей матери, что в газетах напечатано: «Третьяков купил все коллекции Верещагина, никому не дал купить ни одной картинки». И газету принес мой отец, где Стасов [17] описывал аукцион: «Третьяков убил всех конкурентов рублем. Какую бы цену конкуренты ни назначали, он неизменно скрипел, точно скрипучая телега: «Рубль выше». И картина оставалась за ним. Таким образом, все коллекции Верещагина - туркестанские и индийские - переходят в Москву, в галерею Третьякова».
Скоро и сам Павел Михайлович приехал домой - довольный, радостный. А мы уже все знали: когда у него удачная покупка в Петербурге, он возвращался в Москву с хорошим настроением, все в доме, во дворе, в конторе тоже становились радостными:
- Павел Михайлович купил хорошие картины!
Если же была неудача с покупкой, он приезжал суровый, раздраженный, мало говорил, и все в доме примолкали. Кучер, который встретил его на вокзале после покупки картин Верещагина, сразу увидел, что покупка картин прошла удачно. Ну, а на этот раз радость была всеобщая, и во дворе, помню, много смеялись над газетной статьей, в которой Павла Михайловича называли скрипучей телегой.
Третьяков сказал моему отцу: «Картин так много, что придется делать новую большую пристройку». И вместе с ним выходил несколько раз в сад с саженкой, чтобы наметить, где будут новые залы. Нужно было вырубать много деревьев.
Вера Николаевна и дочери очень сильно опечалились, что сад погибнет.
Мать моя говорила, что у Третьяковых идет разговор:
- Где мы будем гулять? Где будут гулять наши дети?
А Павел Михайлович говорил:
- Места хватит, надо не только о себе заботиться, но и об обществе - строить для всех москвичей и для всех русских людей. Я не для себя одного стараюсь. Придет время, я отдам эту галерею Москве. А для детей я устрою сад поменьше.
Для приемки и упаковки верещагинских картин был отправлен в Петербург мой отец. Поехал он с радостью: он тоже сильно любил картины…
Я не помню точно, сколько времени пробыл отец в Петербурге, только возвратился совершенно больной. Обычно он после такой поездки быстро переодевался и шел к Павлу Михайловичу с докладом. На этот раз даже не переоделся, лег в постель - в жару и в бреду. Мать моя перепугалась, сообщила Павлу Михайловичу. Тот приказал немедленно позвать доктора. Доктор определил воспаление легких. Отец простудился, ночуя на ящиках верещагинских картин в холодных кладовых Академии художеств. Он успел принять картины и упаковать их, но не решился оставить упакованные ящики на сторожей, сам охранял их перед отправкой на железную дорогу, а ночи были очень холодные… Промучившись недели три-четыре, мой отец умер Мне в это время шел двенадцатый год, моему брату было десять. [18]
Через два года я окончил школу, Павел Михайлович взял меня на работу в галерею, а моего брата отправил в Кострому к себе на фабрику.
ГАЛЕРЕЯ В 80-х ГОДАХ
Летом 1882 года я впервые, уже как служащий, приступил к работе в галерее. Старшим надо мной был бывший помощник моего отца Ермилов, [19] но все распоряжения я получал лично от Павла Михайловича.
- Работайте так, как работал ваш отец, - иногда говаривал он мне.
Как раз этим летом закончилась очередная пристройка галереи - шесть обширных залов, по три в каждом этаже. [20] Картин уже было много, но особенно мне запомнились: «Неравный брак» Пуки-рева, «Княжна Тараканова» Флавицкого, «Возвращение с Крымской войны» [21] Филиппова, «Привал арестантов» Якоби, «Фонтан Аннибала» Лагорио. [22] Много было картин Перова. [23] Тут и «Тройка. Ученики-мастеровые везут воду», и «Приезд гувернантки в купеческий дом», и «Птицеловы», и «Странник». Один зал нижнего этажа был целиком занят портретами работы художников конца XVIII и начала XIX века [24] - Антропова, Левицкого, Боровиковского, Аргунова, Рокотова, Матвеева, Тропинина, Венецианова, Брюллова, а также виды Рима, Неаполя и Сорренто работы Сильвестра Щедрина.
В новых залах нижнего этажа были размещены и коллекции картин Верещагина.
Моя новая работа мне очень нравилась. Посетителей тогда было еще мало: десять-пятнадцать человек в будни и двадцать-тридцать человек в праздники. [25] И вот я шесть часов - с десяти до четырех - хожу по залам, опрятно одетый, в новых ботинках, причесанный, а кругом на стенах - чудесная жизнь, лица, цветы, города. В залах - тишина, масса света, приятный воздух. Хорошо! Я всматриваюсь в картины, изучаю каждую мелочь в них…
Картина как? Чем больше на нее смотришь, тем больше видишь. Почти каждый художник дает на картине много мелочей, которых с первого взгляда и не заметишь. Надо всматриваться долго, пристально, с любовью, чтобы все увидеть. А тут еще и Павел Михайлович подзадоривал:
- Изучайте, Коля, художников, изучайте их манеру письма. Надо, чтобы вы узнавали сразу, какому художнику принадлежит картина.
Возьмет, бывало, какой-нибудь этюд, покажет издали и спросит: «Кто писал?»
Часто, бывало, Павел Михайлович вызывал меня к себе.
- Слетайте-ка, Коля, к художнику Прянишникову,26 отнесите письмо. И подождите ответа. А потом зайдите кМаковскому Владимиру Егоровичу. [27]
Или к какому другому художнику пошлет - Васнецову, Сурикову, Репину [28], Верещагину…
Я с огромной радостью и трепетом иду к ним.
Входишь, бывало, в квартиру художника и ног не чувствуешь, и язык к гортани прилипнет от страха: боишься сказать не так как нужно. Но художники меня принимали хорошо.
И не только к художникам посылал меня Павел Михайлович, но и к писателям, и к другим знаменитым людям. Дважды я побывал в рабочем кабинете Льва Николаевича Толстого в Хамовниках, говорил с ним, смотрел, как он читал письмо, поданное мной, потом писал ответ, низко наклонившись к столу, а стул под ним был низенький, с подрезанными ножками… Вот портрет Толстого у нас в галерее был работы художника Ге, [29] - точь-в-точь я видел великого писателя таким же и за тем же столом.
До открытия галереи каждый день приходили полотеры, натирали полы, а мы должны были обмести пыль с картин и везде. Павел Михайлович строжайше следил за этим. Он постоянно твердил нам: «Пыль для картин - яд».
Он требовал, чтобы нигде ни малейшей соринки не было, ни пылинки.
И летом и зимой он вставал аккуратно в семь часов, завтракал и до открытия конторы шел в галерею. Он делал нам разные указания относительно перевески картин. Отмечал, где вешать новые картины (а новые прибывали еженедельно). Он был немногословен, никогда голоса не повышал, как бы ни был рассержен.
Очень пристально он осматривал картину за картиной, зайдет с одной стороны, с другой, отойдет дальше, снова приблизится, и лицо у него делается довольное. Но если вдруг найдет какой непорядок - потрескалась краска или пожухла, - сейчас забеспокоится, нахмурится, видно, как это ему неприятно, будто заболело родное детище. А если увидит на картине пятнышко в булавочную головку, просит дать акварель и сам заделает.
Для нас он выработал правило: без белых трикотажных перчаток не браться не только за картину, но и за раму. Картину при съемке со стены класть на пол только на ковер или на мягкие подкладки, которые всегда должны быть во время работ. При переноске картин стараться как можно меньше трясти их. Одним словом, он старался нас так воспитать, что картина - это самый священный предмет, а художники - самые достойные люди.
- Берегите произведения художников, как бережете свои глаза.
- Вы, Коля, всегда слушайте, что говорят художники о картинах, - учил он меня, - слушайте, запоминайте и говорите мне. И вообще, слушайте, что говорят люди. Мне важно знать суждение всех…
И я должен был ежедневно давать ему отчет, что говорили художники и посетители о картинах.
Когда приходил художник, я неотступно ходил за ним по галерее. Художники меня уже знали, вступали со мной в разговор, я пользовался этим и иногда расспрашивал, каково их мнение о той или другой картине.
Сам Павел Михайлович никогда не выходил из дома в галерею в те часы, когда там была публика, даже если там были его друзья или какие-либо знаменитые люди. За всю мою работу в галерее такого случая не было ни разу. Не появлялся даже и тогда, когда галерею посещали лица царской фамилии. Особенно это часто случалось в те годы, когда генерал-губернатором Москвы был брат Александра III - Сергей Александрович Романов. Он гордился, что в Москве есть такая достопримечательность - картинная галерея - и привозил к нам своих гостей - иностранцев и своих родственников. И всякий раз спрашивал: «Где же сам Третьяков?» А Павел Михайлович нам, служащим, раз навсегда отдал строгий приказ: «Если предупредят заранее, что сейчас будут высочайшие особы, - говорить, что Павел Михайлович выехал из города. Если приедут без предупреждения и будут спрашивать меня, - говорить, что выехал из дома неизвестно куда». Нам, конечно, это было удивительно. Честь-то какая! Сам царев брат, разные великие князья и княгини, графы, генералы приедут в мундирах, в звездах, в лентах, в орденах, в богатейших каретах, полиции по всему переулку наставят, начиная с самых каменных мостов, всех дворников выгонят из домов мести и поливать улицы. А он: «Дома нет!» Сидит у себя в кабинете, делами занимается или читает.