Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 17)
Ужухов ворочался, метался в темноте, боясь вызвать шум. Уже думалось: черт с ним со всем — пускай накрывают, хватают, лишь бы дали каких-нибудь капель! А уж перед рассветом и совсем невмоготу: ну просто вылезти, постучать в окно — хоть старухе в окно — помогите!..
И, как всегда, неизвестно почему, боль вдруг затихла. Да что там затихла — прошла! Бывает же такое счастье!.. На душе — паралик ее расшиби! — парное молоко. Хочется вылезти из подполья, постучать старухе в окно: «Бабушка, прошло! Понимаешь, прошло!»
Заснул крепко — кирпичи уж не кирпичи, а будто подушка на подушке, а на той еще подушка… А вокруг солнечная полянка, вся в землянике, — хочешь лежи, а хочешь встань во весь рост… Да что там в рост — подпрыгивай, подскакивай, сколько влезет, головой о потолок, не бойся, не стукнешься… Наверху-то небо!.. Потом нежданно-негаданно прикатила на полянку Аграфена Агафоновна, и тут вдруг все по-хорошему — ни решеток на машине, ни черного цвета, а просто «Волга», на которой Пузыревский ездит. И сама тетечка не базарная, не матерщинная, а будто благородная дамочка, что на витринах стоят: субтильная, тонкорукая, глаза с синей поволокой… Только свой темный платок, чтоб ее не разгадали, тетечка на себя накинула. Но тут ветер платком заиграл и темной бахромой по лицу витринной дамочки провел… Мать честная! Теперь это не тетечка, а Пузыревских старуха — серые, обвисшие щеки и глаза-щелочки. «Ты что же, милай, — шипит старуха, — сперва душить меня собирался, а потом насчет зубов ко мне прибежал!» И в щелочках-глазах угольки зажглись. «Не болтай зря, дура! — кричит парень на земляничной полянке. — Я только для острастки хотел, чтоб деньги из дома вытрясти!» Но тут старуха вытащила из «Волги» доски и стала над парнем низкий навес сколачивать — доска за доской, доска за доской, пока все не сколотила, пока темно, как в подвале, не стало. Но и этого старухе мало — сверху курей выпустила, и те стали «пышено» клевать, да так резво, громко, будто не по доскам, а по самому темечку клювами стукают…
Ужухов проснулся от мерного, дробного постукивания. Открыл глаза — нет, не над головой, не по темечку, а где-то в стороне. Звук был новым в этом мире, в котором Ужухов жил второй день, и он тотчас поднялся и заглянул в глазок — туда-сюда…
На краю участка плотники ладили новую ограду. Молотки вгоняли гвозди в тесовые планки один за одним, мерно и звонко пристукивая. Плотников было двое: один белобрысый, новый, а другой тот черноусый красавчик, который работал на соседней стройке.
«Налево решил подработать».
Ужухову было все равно — налево или не налево, — но эта мысль привела другую: «Почему из остальных плотников с соседней стройки никто этим не прельстился? Совесть, значит, есть! Соблюдают».
В это время показался Пузыревский. Ужухов подумал, что по-хозяйски идет плотников проверить. Но он прямо к машине. И лицо серое, мятое, будто ночь не спал или на гулянке гулял, — такому бы опохмелиться, а не гвозди за плотниками считать. Одно понравилось в нем: сиреневый костюмчик, который он вчера как следует не разглядел. Ладный, дорогой и как облитой сидит, искрой на солнце играет…
После отъезда хозяина Ужухов только покосился на мешок с харчами — как бы опять не хватил зуб — и снова прильнул к глазку. Плотники по-прежнему, как дятлы, стучали, а когда смолкали, то слышны были, как и вчера, голоса женщин, находящихся в комнатах, и, как вчера, надо было сидеть у глазка, не упускать из виду калитку и опять ждать и ждать. Голова от бессонной ночи чугунная, невпроворот, перед глазами какая-то муть…
И вдруг мысль: не надо! Ведь пока плотники не кончат, не уйдут, все равно сиди как мышь. Старуха-то в случае чего небось голосистая окажется… И сразу радость — пока что можно завалиться спать…
На дорожке по направлению к калитке, к станционным магазинам показалась молодая хозяйка с сумкой, с авоськой — вот такую вчера весь день ждал… Но уже ни досады, ни злости — спать, спать…
2
На одном из кирпичных столбов, держащих дачу, горел красный, величиной с пятачок кружок предзакатного света, прорвавшегося сквозь какую-то щель. Сверху с террасы, доносились голоса, которые, пока он лежал еще в дреме, казались гулом. Сон отходил, и голоса яснее. Сейчас говорила старуха.
— Нет, он чай пил не по-теперешнему… — со вздохами скрипела она, — вскипятил чайник, налил вчерашнюю заварку, хлебнул и убежал, как жулик… Нет, у него было все благолепно… Чайников алюминиевых и в помине тогда не было, а только самовар. Да и какой самовар! Например, с угольным душком или бурлящий он не принимал. Сейчас же гнал обратно. Меня или Феклушу покойник гнал обратно. Или еще не любил, когда самовар что-нибудь напевал. Веселое-то они не напевают, а что-нибудь такое, с грустью. Это значит, вода перекипела и настоящего вкуса не даст. Да и примета есть такая. В общем, тоже гнал обратно… Нет, он любил, чтоб самовар был свеженький, горяченький, кипяточный — стоит, милай, на подносе и от жары, от удовольствия, что такой, сам подпрыгивает. Только пар столбом к потолку… Вот тут мой покойный Трофим Матвеевич начинает сам чай заваривать. Тоже не просто заваривает, не по-теперешнему — в холодный чайник…
— Марфа Васильевна (это молодая хозяйка вернулась со станции), есть такая шутка: «Какой теперь кипяток! Вот в старое время был кипяток так кипяток!»
— Чего?
— Я говорю, не скучно было жить вашему Трофиму Матвеевичу?
— А чего скучать? Люди жили в полное свое удовольствие. Когда мы в Кинешме проживали, то на летнюю жару для чайного прохлаждения у Трофима Матвеевича был устроен нарочный подвал. Стены льдом обложены, а в середине, под лампой, стол для самовара. Одна чашка, одна стула — только для себя. Никого лишнего сюда не пускал, чтоб лед на стенах зря не таял… Ну, разве приглашал кого из купцов поважнее. Какую-нибудь первую гильдию с медалями, чтобы поразить, чтоб пыль в глаза пустить. Сам-то он третий был, невеликий купец, а первую, конечно, удивить ему интересно было. Тут уж он льда не жалел, пусть от ихнего дыхания тает…
— А вас с Федором пускал?
— Не пускал… Да мы сами понимали, не ходили… Раньше, Надежда, все копейку берегли. Может, мы там с Федей льда-то растаем-надышим всего на грош, а это тоже деньги. Феденька по малолетству не очень это смышлял, все рвался в ледяную комнату. Ну, отец разок высек его, и он все понял — зря копейку не губи!
В это время на ступеньках террасы загремели сапоги.
— Ну, хозяйки, принимайте работу!
Это дятлы, которые наконец кончили стучать. Женщины пошли на участок вслед за плотниками, и Ужухов остался в какой-то гулкой и темной тишине.
«Весь день дуриком!..»
И верно: ночью метался от боли, а днем спал. Еще эти дятлы… Молодая сегодня, конечно, больше никуда не отлучится. Чего же ждать?.. Корешки говорили, что бывает
Отпустив плотников, женщины вернулись на террасу. Молодая, видно, чем-то уязвила старуху — не то еще на террасе, не то сейчас, по дороге, и та стала оправдываться.
— Жили, говорю, не так как теперешние, а в полное свое удовольствие! — скрипучим голосом говорила старуха. — Не только он, но и я тоже… Теперешняя жена после службы бежит какую-нибудь битую птицу покупать, потом целый вечер суп на завтра варит… А я, когда вышла замуж за Трофима Матвеевича, целый день на диване лежала, и передо мной только коробка с монпансье-конфетами… Никаких забот-хлопот, была у мужа на полном его вожделении. А теперь что?..
Молодая хозяйка чему-то засмеялась.
— На иждивении, Марфа Васильевна… — сказала она. — Вожделение — это другое…
И опять засмеялась.
— Ты чего? Ты что над старухой надсмешничаешь?
И она, осерчав, не слушая успокоений невестки, — видно, натерпелась! — начала честить ее и так и сяк.
Ужухов, привыкший среди дружков к снисходительному «бабы — дуры», плохо слушал перебранку, вспыхнувшую у него над головой. Да и свои заботы были: хотелось жрать, но боялся зуба, хотелось убраться к черту — устал, все надоело, но как сделать, чтобы не ждать ночи… Однако наверху что-то изменилось: уж не два голоса, а один, а второй — только всхлипывания.
— …Не ту жену Феденьке надо было! Не ту! — долбила старуха. — Не фордыбачку, не указчицу, а помощницу, чтоб все в дом да в дом… Это верно, я на диване с конфетами лежала, но когда? Пока дашки-парашки были. А как революция подступила и все языком слизнула, я как засучила рукава, как начала шуровать! В шесть утра я уже на базаре, чтобы морковку с капустой дешевше на копейку купить… А у тебя разве дом на уме! Тебе бы только Феде перечить, только бы свою самостоятельность, свою дурь показать! Вместо мерси-спасибо ему одни твои фантазии… Живешь, как куколка, на всем готовом, а в ответ что? Еще над старухой матерью смеешься. А сама-то ты кто такая? И где только тебя, золото такое, Федор отыскал? Ведь с мамашей за ситцевой занавеской жили, одну корку хлеба пополам ломали… Как же, слышала!
В это время старуха, видно, зашлась от ярости и остановилась передохнуть. Молодая сказала что-то тихим голом — Ужухов не мог разобрать, — но старуха выкрикнула: