Николай Могилевич – Понтификум. Пепел и грех (страница 4)
Глава 2
Менд Винум. Последнее слово
В подвале собора братства Погребения было темно и влажно. В затхлом воздухе витали запахи пота, горелой плоти и старой кожи. На угольях стоявшей в углу жаровни раскалялся зловещий арсенал пыточных инструментов. Алые отблески плясали на стенах, выхватывая раскрытые, полные шипов объятия Левантийской Девы и стул ведьмы, на котором застыли бурые пятна крови. Под потолком висели ржавые цепи.
– Атрония Люцерния, сознаёшься ли ты в убийствах добрых жителей Левантии? Сознаёшься ли ты, что для совершения сих гнусных деяний ты вступила в тёмные сношения с Алой Девой? – в стенах подземелья голос Менда Винума, столичного мастера пыточных дел, звучал громко и твёрдо.
– Милосердия, мастер, прошу… – женщина, которая лежала нагой на палаческом столе, дрожала. Свет чадящего рядом факела высвечивал её неестественно выгнутое тело, небольшие, подрагивающие от холода груди и кустик тёмных волос там, где сходились ноги. – Это не я! Клянусь Скорбящим, не я!
– Тяни, – бросил Менд Винум помощнику Орису, который стоял и таращился на голую Атронию. С уголка его рта лениво капала слюна и медленно ползла по всклокоченной седой бороде. Услышав голос Менда, Орис встрепенулся и потянул за ворот. Залязгали шестерни, и женщину растянуло над столом, прижимая её тело к острым иглам над спиной. Сталь окрасилась красным. Атрония закричала.
– Сознаёшься ли ты в ужасных убийствах, произошедших в Левантии, с пятнадцатого дня месяца Ржавой Службы по сей, пятый день месяца Объятий Девы?
– Это не я-а-а! Милосердия, мастер, нет за мной злых деяний!
Менд сделал отмашку помощнику, и тот замер. Рядом с пленницей лежали свиток и перо с чернильницей. Обмакнув перо в чернила, Менд торопливо вывел: «Вышеназванная дева не признаёт вину, несмотря на стол. По-видимому, грех обмана плотно укоренился в её теле». На кончике языка расцвёл сладковатый привкус. Женщина говорила правду, он знал это. Он всегда знал, говорят люди ложь или правду. Да, Атрония определенно не лгала, иначе Менд почувствовал бы горечь, будто от недозревших ягод. Однако настоящего убийцу до сих пор не поймали, и толпе нужен был агнец на заклание, пока дело не дошло до бунта. Винум вздохнул и снова махнул рукой помощнику.
– Что ж, Орис, быть может, освящённая эклессией вода заставит её говорить, – голубые глаза Атронии расширились от ужаса, когда помощник закрепил ворот и извлёк из-за пояса ржавую лейку. Менд принёс ведро с водой и сам вставил лейку в рот обвиняемой.
Это её сломало. Атрония дёрнула головой, и, когда пыточный мастер ухватил её за подбородок, прошептала:
– Сознаюсь… Сознаюсь во всём, слышите-е-е!
– Сознаёшься ли ты в умерщвлении восьми добрых жителей Левантии? – монотонно, будто на панихиде, произнёс Менд.
– Сознаюсь…, – перо заскрипело по бумаге. «Обвиняемая признаёт вину».
– Сознаёшься ли ты, что злоумышляла против владыки нашего, понтификара Мортоса? Что вступала в противоестественную связь с Алой Девой, дабы получить чёрные знания, коими она обладает?
– Сознаюсь…
– Сознаёшься ли ты, что подписала договор с Госпожой Грехов своей месячной кровью, дабы придала она тебе сил приносить бо́льшие страдания своим жертвам?
– Сознаюсь…
– Замышляла ли ты гибель людей истово верующих в Скорбящего?
– Сознаюсь…
– Что ж, у меня более нет к тебе вопросов. Орис, ослабь верёвки, – помощник медленно вернул ворот в исходное положение, вызвав у Атронии стон облегчения.
– Хе-хе, мастер Менд, я же говорил вам, что как дойдём до святой водицы, запоёт как соловчик. Грехи жутко её не любят, водицу-то святую. М-да, для пособницы Алой Девы продержалась она всего ничего. Помните ту потаскуху, которая…
– Закрой пасть, Орис, не то засуну твою мерзкую рожу в уголья. Ты что-то бледноват, сделаем цвет твоего лица румянее, – здоровяк Менд завис над маленьким тщедушным Орисом. Тот сглотнул и поспешил молча отвязать пленницу.
– Так-то лучше. Помнится, ты хотел мне что-то передать, как закончим?
– Да-да, мастер Менд, именно. Это по вашему делу, касательно мастера Тоса, – помощник вытянул из запятнанной куртки свиток и подобострастно вручил его пыточному мастеру.
– Подсоби пленнице, да скажи страже за дверью, что я закончил. Пусть кинут её в ближайшую камеру, – на мгновение Винум задумался и склонился над Атронией. – Долг милосердия велит сообщить тебе, что после признания тебя ожидает лишь виселица. Боюсь, на покаяние у тебя осталась всего пара дней. Понтификар слишком озабочен этими убийствами и повелит вздёрнуть тебя для успокоения толпы.
Женщина хотела было что-то сказать, но глянув в холодные серые глаза палача, передумала. Менд развязал последний узел и оставил несчастную на попечении помощника.
Он подошёл к жаровне и пристально посмотрел на печать, что алым пятном растеклась на свитке. Печать Серебряного Солнца. Теперь перед ним откроется истина. Он знал, что за одно упоминание ордена его самого могут вздёрнуть рядом с Атронией. Однако то, что скрывало послание, было слишком важным для юноши. Если бы не доверие к помощнику, Менд ни за что не поручил бы ему столь важное задание.
Как только дверь за спиной Ориса закрылась, Менд сорвал печать и торопливо пробежался по изящным буквам на бумаге. «Достопочтенный отпрыск топора и верёвки, я не могу доверить столь деликатные слова бумаге, посему приглашаю на встречу. Полночный час – превосходное время для свидания тех, кто хочет поговорить о казни палача Левантии. Старое кладбище в Доме Ночи. Трепетный огонь свечи будет, как и ваш покорный слуга, ожидать в покинутой эклессии. Плата по обыкновению всё та же. За сим спешу откланяться» – в конце вместо имени было выведено солнце, застывшее над венцом понтификара.
Менд разворошил уголья и бросил послание на поживу пламени. «Что ж, пора отчитаться архисанктуму* Солерусу» – захватив со стола признание, пыточный мастер покинул подземелье, напоследок встретившись взглядом с чёрными провалами глаз Левантийской Девы. Если у него ничего не выйдет, скоро она прижмёт его к себе.
Кабинет архисанктума являл собой разительное отличие от тёмного, пропитанного потом и кровью подземелья. Яркие солнечные лучи пробивались сквозь искусно сделанные витражи, изображающие победу Скорбящего над Идаром-Ваятелем. Благовония разливались в воздухе и неслись от курильниц у стен к массивному, украшенному резьбой столу, за которым сидел архисанктум. Белая, отделанная серебряными нитями ряса, придавала ему отчуждённый вид. Стоявший перед главой братства Погребения Менд в очередной раз поморщился от колких взглядов изображенных на гобеленах святых.
– Вы ведь хотели задать мне вопрос, юноша? – неестественно бледное лицо архисанктума расплылось в заискивающей улыбке. Правая рука в белой перчатке, унизанной драгоценными перстнями, легла на лист с признанием. Менд снова подумал, что нынешний архисанктум слишком молод для своей должности.
– По какому закону отца обвинили в измене Понтификуму? – высокий и мускулистый пыточный мастер возвышался над изящным служителем бога.
– Ах, право, мой дорогой Менд, не правосудие людское, но правосудие божественное настигло вашего родителя, и понтификар Мортос не имеет к этому никакого отношения, – Солерус непринуждённо откинулся на спинку стула. Снова этот неприятный привкус. Слишком часто Менд ощущал его на кончике языка. Слишком часто люди ему лгали, но он позволил архисанктуму продолжить. – И поверьте мне, если бы вы собственноручно не отрубили ему голову, если бы не поклялись на «Кодексе Скорби», то влажная от крови плаха приняла бы следом за родителем его сына, – глаза Солеруса хищнически сузились. – Воистину жаль было бы терять такого талантливого, способного и покладистого служителя.
Непрошеное воспоминание пронзило разум Менда раскалённым клинком. Площадь перед Великим собором Скорбящего. Здесь собралось столько народу, что не продохнуть, утробное урчание жадной до зрелищ толпы оглушало. Как и всегда перед казнью, люди чуяли кровь. От Менда шарахались будто от помеченного клеймом грешника. Люди убирались с его пути, несмотря на давку. Сын палача заметил фортисов – распихивая зевак, они проталкивались к нему. На их доспехах были выбиты слова святых книг – знак личной охраны понтификара. Один из стражей ткнул в Менда копьём, будто в опасного зверя и велел идти за ним.
Так уже было множество дней, множество лет и, казалось, множество Темпусов назад. Он приходил на площадь, пробирался сквозь толпу к эшафоту и становился рядом с отцом, чтобы пережить один за другим всплески страдания и ужаса, с которыми ещё один человек покидал этот мир. Чтобы пережить жадное эхо толпы, откликающейся на кровь. Чтобы увидеть, как фортисы уничтожают вышедший наружу грех.
Камни Соборной площади стучали в ритме шагов сына палача. Они напоминали ему о первой казни, которую он здесь увидел. «Помнишь тот день, малыш?» – гулко шептали они, – «помнишь, что ты чувствовал, впервые увидев кровь, впервые узнав смерть?»
Менд вновь видел себя тем маленьким мальчиком, который смотрел во все глаза как опускается на подставленную шею какого-то еретика топор отца. Что он тогда сказал столичному палачу? Что скажет камням, которые помнят всё теперь?
– Это просто воспоминания, – прошептал пыточный мастер, проталкиваясь за фортисом. В сопровождении святых воинов Менд без труда прошёл сквозь толпу на помост для лордов и леди Гербов, возвышающийся посреди площади напротив эшафота. Навес от жары прикрывал аристократов от палящего солнца. Обитые бархатом стулья уже были заняты. Занят был и изящный деревянный трон для понтификара. Понукаемый воинами, Менд пробирался меж лучших людей Левантии. Кто-то успевал обернуться и с отвращением отшатнуться назад, кто-то лишь неосознанным, брезгливым жестом подбирал подол парадного одеяния. Для них сын был таким же изменником, как и его отец.