Николай Мерперт – Мерперт Н.Я. Из прошлого: далекого и близкого. Мемуары археолога (страница 26)
Наушки были терминалом пути. Сейчас через них проходит железная дорога Москва—Пекин, она же идет через Улан-Батор, и люди ездят нормально. Тогда нас только предупредили, что строят только русские, монголов даже рабочих там нет, и что отнюдь не всегда там спокойно. Многие бегут. Китай был тогда Гоминьдановским, встречались и ужасные случаи, когда беглецы вырезали на своем пути целые монгольские аймаки, было очень тревожно, поэтому абсолютное спокойствие сохранялось только пока мы были в Троицко-Савске. Этот город гордился тем, что у него замки в дверях лишь нескольких зданий: банка, милиции, и я уж не помню, что там еще следовало запирать? К северу находилась запретная зона со своей охраной, к югу — граница, там тишина. Внутри Троицко-Савск был очень симпатичен и напоминал мне маленькие, уютные украинские городки. Тротуары из больших светло-серых плит, каменные брандмауэры между деревянными домами, какой-то особый уют. Видно, он поддерживался, благодаря тому, что туда не возьмешь билет и не поедешь — запретная зона. В нем мы осмотрели музей, который был создан подвижниками русской науки и в том числе русской археологии, директором его был бурят, Родион Яковлевич Тугутов, культурнейший и замечательный русский человек. Главным хранителем была Алевтина Николаевна Орлова, да будет ей земля пухом, она прожила долгую и достойную восхищения жизнь, ныне ее уже нет. Здесь опять интересная и трогательная история. В раней молодости эта женщина была очень близка великому нашему геологу, палеонтологу и путешественнику академику Обручеву. И в дальнейшем Обручев — одна из светлейших фигур русской науки; до самых преклонных лет он продолжал активно и плодотворно работать, несчетное количество раз получал Сталинские премии, которые переводились Алевтине Николаевне, а от нее — в Кяхтинский музей, вычищенный идеально, как больничные палаты, высокоинформативный по направленности и по всему содержанию экспозиции. Когда я увидел Алевтину Николаевну в наш первый (или второй? сейчас уже не помню) сезон, отмечалось шестидесятилетие ее членства в русском Императорском географическом обществе. Ее ждали в музее, чтобы отметить это событие, она приехала верхом. Маленькая, ладная женщина в сапогах, наездница. Осмотрели мы превосходный музей, экспозиция которого произвела на нас самое глубокое впечатление не только богатством коллекций, но и подлинно научным их осмыслением — истинный подвиг Алевтины Николаевны и Родиона Яковлевича.
С сожалением расстались мы с этими замечательными людьми: время не ждало, надо было трогаться к границе. Правда, третьего шофера все еще не было: появился он недели через две, когда мы давно уже были в Улан-Баторе. Но тогда — в Троицко-Савске — С.В. Киселев нашел выход в назначении третьим шофером меня: как бывший танкист машину я водил, хотя и отнюдь не совершенно. Мы переехали к Кяхте (то же название носил тогда еще и Троицко-Савск, надеюсь, что ныне подлинное название ему возвращено). В Кяхте я впервые в жизни пересек государственную границу и подвергся осмотру в таможне и паспортному контролю. Тогда заграничные паспорта были такого размера, что не входили ни в один карман. А ехали мы из Москвы, я был самый младший, и мне взяли обычное плацкартное место, Сергей Владимирович и Лидия Алексеевна ехали в международном вагоне, но когда они увидели этот паспорт, то заявили, что у меня его обязательно украдут. Заплатили разницу, и я тут же оказался в международном вагоне; они вдвоем в одном купе, а я с К.В. Вяткиной — в другом. Ее нет сейчас в живых: в 1948 году мы отпраздновали ее шестидесятилетие. Она была очень добрым и хорошим человеком, прекрасно знала монгольский и бурятский языки, знала их этнографию. Ее было до боли жалко. Она пережила блокаду и прятала корки, сухари к себе под подушку в международном вагоне... прошло слишком много времени, сейчас можно говорить всё... была она, с моей точки зрения, очень несчастным человеком. Всю жизнь была влюблена в писателя В.А. Шишкова, который написал «Угрюм-реку», «Емельяна Пугачева» и пр. В Москве он жил на Тверской. Кроме того, у него была огромная петербургская квартира, но ему как очень талантливому писателю дали квартиру от Моссовета. И всю жизнь был такой треугольник: он был женат. И когда он умер, Капитолине Васильевне оставили в Санкт-Петербурге в его квартире одну очень большую комнату. Она была абсолютно одинока и всеми средствами старалась этого не показывать, поэтому, с одной стороны, сдвиги, связанные с пережитой блокадой, с другой — очень нелегкие отношения с Шишковым, позволяют мне сказать, что это был человек очень несчастный. Она была, повторю, дочерью очень крупного чаеторговца, а Кяхта была городом ее детства. Язык она знала и монгольский, и бурятский. Это довольно грустное воспоминание... И еще одно, повеселее. Я, когда ездил в Санкт-Петербург, бывал у нее... Титула она не имела, но в знающих кругах считалась лучшей пельменьщицей в Советском Союзе. Нередко к ней являлась буйная компания: Станиславский, Качалов, Леонидов, Москвин — на пельмени. Когда я однажды был у нее зимой, она меня угощала пельменями, боюсь, что сортами двадцатью: разными способами приготовленными, вплоть до холодных.
Итак, разместились мы в своих трехтонках и переезжали границу еще без третьего шофера, вместо него был я. Наконец, мы двинулись в путь. Начиналась великая монгольская степь. Но, если несколько забежать вперед и вспомнить наше возвращение, то рисуется оно так: шла однообразная степь, и обязательно был виден лес на юге от дороги, довольно далеко, и сколь ни едешь, он отъезжает от тебя. Мы ни разу к нему не приблизились. Потом подъезжаешь к довольно резкому спуску, если я правильно помню, повторяю, все-таки это было очень давно, в 1948 году. Такой пологий спуск, и то, что ты раньше по рельефу местности не видел, все обнажается; и с места в карьер — тайга, а на ее краю строения, которые дают понять, что тут ты прибыл в настоящую страну. Екатерининская таможня с мощнейшим квадратом стен без бойниц, но зато огромной толщины. Этакий форпост, и огромный мраморный собор. Это поразительно эффектно. Пересекли мы это все и въехали в город Сухэ-Батор, но не все вместе. Меня на «моей» машине отправили изначального одного. Пересек я границу, а там, уже в Сухэ-Баторе, была бригада наших «героев», которые строили железную дорогу. Не очень уютно было... Они посматривали на нашу груженую машину, а я на всякий случай перетащил в шоферскую кабину двустволку. Простоял, наверное, часа четыре. С.В. Киселев продолжал оформление на границе. Наконец двинулись. Степь да степь кругом. До Улан-Батора около пятисот километров. На другой день въехали в дореволюционную Ургу, ныне Улан-Батор. Предместий там нет, шоссе непосредственно переходит в центральный проспект. Несколько районов европейской застройки с дворцом Чайболсана, гигантская площадь с конной статуей Сухэ-Батора в центре. Монголы с гордостью говорили, что она больше Красной площади в Москве. Действительно, огромная площадь. Строящийся театр (напоминаю читателю, что речь идет здесь о 1948 годе) с трагическими античными масками, но монголоидной расы. Очень большое здание цирка, которое в то время служило и для съездов, и других больших действий. Расходящиеся улицы с европейскими постройками. Дальше — море юрт. С улицами, со всем прочим, но море юрт. С тех пор я там не был, но город, конечно же, если менялся и распространялся, то от центра, а так, чтобы появились новые районы застройки, тогда и думать было нечего. Киселев уже все знал, он уже жил там. Повернули мы от главной площади и въехали в такой массив — карэ, европейских домов, которые обрамляли огромный двор. Это были дома, в основном, для правительственных чиновников, причем с некоторыми высокопоставленными, и даже в одном из домов, на одной лестничной площадке с нами, жил Бумацендэ, председатель Президиума Верховного хурала, то есть президент Монголии. Когда мы приехали, то нам дали квартиру, ведь ни у кого из нас в Москве собственных квартир не было, все жили в коммуналках. Здесь же, если мне память не изменяет, четырехкомнатная квартира: одна комната очень большая, в ней огромный стол, на котором мы уже после экспедиции раскладывали керамику. В одном углу спал я. Комната была до этого, видимо, необитаемой.
Затем в двух комнатах жили Лидия Алексеевна и Сергей Владимирович, и две комнаты были очень хорошо обставлены, в том числе там было пианино, одно из очень немногих имевшихся в городе. Я бы даже сказал, обставлено было уютно. Причина столь особого внимания к нам выяснилась очень скоро. В экспедицию формально входил еще один замечательный человек, являвшийся членом редакционной коллегии предполагаемого шеститомника монгольской истории. Звали его Иннокентий Николаевич Устюжанинов. Было ему 60 лет. Биография его воистину фантастична. Активный анархист, глава одного из кронштадтских восстаний, экономист — дипломант Лондонского университета, музыкант — ученик Н.А. Римского-Корсакова, профессор русского языка Токийского университета, обладавший бесчисленным количеством всевозможных званий. С Монголией у него были особые связи: вначале руководство подпольной марксистской группы, где среди учеников были Сухэ-Батор и Чойбалсан, далее первый консул нашей страны, проведший здесь финансовую реформу и сочинивший государственный гимн, долгое время активно участвовавший во всех сторонах жизни молодого государства. Когда он опять приехал, чтобы как представитель Академии наук СССР работать на пользу монгольской науки и культуры, естественно, что ему оказан был соответствующий прием, распространившийся на всю экспедицию.