Николай Мерперт – Мерперт Н.Я. Из прошлого: далекого и близкого. Мемуары археолога (страница 17)
Диссертация была защищена в 1949 году, но дискуссии по поводу салтовской культуры, сложения ее компонентов и этнического содержания продолжаются по сей день. Мне довелось впервые исследовать ее предельно выразительные памятники на территории будущей Волжской Болгарии и на месте ознакомиться с фактически идентичными им памятниками Дунайской Болгарии. Это подтверждало предложенную в диссертации гипотезу об общей их основе — Приазовской («Великой» или «Серебряной») Болгарии VI-VII вв., население которой несколько позднее мигрировало двумя группами на Дунай и в Волго-Камье, где обрело культурную и этническую специфику, обусловленную взаимодействием со своим новым окружением.
В 1950 году мне удалось встретиться и с первооткрывателем салтовской культуры в самом начале XX в. — Василием Алексеевичем Бабенко, жившем в том же селе Верхнее Салтово вблизи Харькова, где он учительствовал уже много десятилетий. Очень красивый, великолепно сохранившийся старик с увлечением рассказывал нам, т.е. членам возглавляемой Б.А. Рыбаковым Северскодонецкой экспедиции, об открытии могильника и был нашим гидом на нем. Тогда еще сохранялся целый ряд вскрытий в ходе первых раскопок катакомб, В.А. Бабенко легко спускался в них, а в отдельных случаях даже вспоминал их номера, особенно если они выделялись размерами, спецификой конструкции или богатством инвентаря. Комментарии первооткрывателя способствовали нашим представлениям о весьма значительных масштабах этого поразительного некрополя: ведь одновременно с ним масштабные раскопки проводил здесь А.М. Покровский, а позднее — в середине XX в. — С.А. Семенов-Зусер.
Но памятная встреча с В.А. Бабенко произошла в 1950 году: я здесь несколько опередил события. Сейчас же вернусь к середине 40-х годов, вторая половина которых оказалась для меня чрезвычайно насыщенной и многообразной. Еще летом 1944 года, студентом, я участвовал в раскопках вятичских курганов с типичным и достаточно богатым инвентарем в Царицыно. Тогда нами руководили по очереди все члены кафедры, уже перечисленные выше, что было очень полезно и методически, и в общем познании археологии: Арциховский, Киселев, Блаватский, Дебец, Граков, Воеводский очень щедро делились с нами своим опытом, читали «микро-лекции» и разъясняли специфику своей отрасли археологии. Оттуда я уехал вначале в Никополь, потом — в Пантикапей. И вот опять курганы вятичей, с которых я начинал в 1936 году.
На сей раз — летом 1946 года — исследования вятических курганов были продолжены мной в составе руководимой А.В. Арциховским экспедиции у подмосковного села Беседы; на правом высоком берегу р. Москвы, отмеченном замечательной шатровой церковью Р.Х. XVI в. — более скромным, чем в Коломенском, но типичным образцом этого замечательного стиля. Большая курганная группа располагалась как вблизи села, так и в нем самом среди садов, хозяйственные работы в которых, безусловно, сократили число курганов, еще достаточно многочисленных в 1879 году, когда они были внесены в печатный список курганов Московской губернии М.А. Сабининым.
Эту небольшую экспедицию я вспоминаю с особым чувством: свет и обаяние ее сохраняются в моей жизни вот уже более 60-ти лет. Она объединила всех аспирантов А.В. Арциховского и всех его сотрудников того периода; вместе они представляли поразительный пример единства и мысли, и действия, и стремления, а также глубокой взаимной симпатии. Авдусин, Колчин, Медведев, Авдусина, Журжалина, Вахтурская, Изюмова, Никольская, автор этих строк. Одно из основных звеньев коллектива кафедры — прямой результат глубокой динамики формирования и функционирования нашей группы, ее активности и цельности во всех проявлениях. И эта активность совершенно естественна, она порождена поразительной заинтересованностью каждого в каждом, которая сплачивала экспедицию, сближала всех нас. И именно эта специфика характерна не только для воистину дружеской экспедиции: она постепенно охватила весь институт, выгодно отличая его от смежных учреждений.
Вернусь к Беседам. Пятисотлетняя церковь действовала, и мы сняли основную часть дома священника, он же с матушкой переселился вниз, в подклет, искренне радуясь появлению таких соседей: мы активно общались, часто и подолгу беседуя. Священник уже был очень стар: в начале века он служил полковым священником в Средней Азии у известного впоследствии — по началу Первой Мировой войны — генерала А.В. Самсонова, о котором он очень тепло (и по заслугам!) отзывался. В селе батюшка пользовался большим уважением, определенным образом распространявшимся и на нас: раскопки наши он упоминал в проповедях. Дом его стоял на окраине, курганы же начинались почти непосредственно от него.
Повторю, что первоначально курганная группа была весьма значительной и насчитывала 29 насыпей, но заметно сокращалась с активизацией хозяйственных работ. При обследовании А.В. Збруевой в 1937 году их было 26, кроме того, часть курганов располагались за оврагом. В 1945 году их осталось 18, а в 1946 — 11 (еще 3 были разрушены на огородах). Высота курганов незначительна (около 1 м), за исключением одного, располагавшегося изолированно (№12). Он явно выпадал из основной группы: высота его достигала 4,73 м. Это самый высокий курган Подмосковья. Он отмечен постепенными многолетними подсыпками, кольцевым рвом, фрагментами архаичной керамики. Вскрытие первого же кургана зафиксировало трупоположение и обнаружило удовлетворительную сохранность погребенных. В отдельных случаях встречены впускные захоронения, но при основных, совершенных на горизонте. Обычное положение — вытянуто на спине, основная ориентировка — головой на запад. Наиболее характерный инвентарь типичен, прежде всего, для вятичских погребений — плоскодонные сосуды в виде сероглиняного усеченного конуса с четко выраженным пухлым венчиком и прочерченным линейным или волнистым орнаментом, семилопастными бронзовыми или серебряными височными кольцами, витыми тройными металлическими перстнями, рубчатыми перстнями, сердоликовыми пирамидальными бусами. Достаточно четко выделяющееся пятно древесного перегноя документирует наличие гроба. Обряд и положение погребенного, а также сопровождающий его инвентарь позволяют говорить о строгом сохранении единого обрядового трафарета, представленного лишь с незначительной вариабельностью во всех вятичских некрополях московского региона, к раскопкам которых я возвращался на протяжении десятилетий, начиная с деревни Пузиково близ Подольска вплоть до самой Москвы с Черемушками, Коломенским и окрестностями, в том числе и Беседами.
Крайне интересными были и часы досуга в этой экспедиции. Они целиком заполнялись самой разнообразной деятельностью. Артемий Владимирович предлагал очень интересные дискуссии, где с альтернативных точек зрения рассматривались и оценивались исторические события, культурные феномены, философские заключения. Превосходно рисовавший А.Ф. Медведев по всем стенам развесил карикатуры как на всех участников этих умствований, так и на само их творчество. Абсолютной противоположностью этому своего рода «райку» были сугубо академические, с предельной серьезностью разрабатываемые Б.А. Колчиным планы внедрения в раскопки больших городов тяжелой техники, прежде всего, транспортеров. Его расчеты резко контрастировали с юмористической атмосферой в свободные часы экспедиции. Боюсь, что лишь один А.В. Арциховский считал включение столь громоздких машин в деликатную раскопочную технику, безусловно, перспективным. Но карикатуры и куплеты, посвященные транспортерам, появились незамедлительно. Опережая события, должен признаться, что через год именно массированное и подчиненное определенному плану использование транспортеров фактически ознаменовало новую эру в результативности, масштабности и темпах исследования уникального памятника городской культуры древней Руси — Великого Новгорода, а далее — и прочих наших городов. Этот факт обусловил пересмотр не только степени технического уровня, но и общего развития древнерусской культуры.
Начало этой новой эры происходило у меня на глазах, и я счастлив, что имел возможность в нем участвовать, пусть на очень ограниченный срок. Несколько подробнее я остановлюсь на этом чуть позже; ныне же вернусь к Беседам.
Наибольшая нагрузка легла здесь на плечи Д.В. Авдусина. Выше я упоминал, что один из одиннадцати курганов исследуемой группы резко отличался от других и своими размерами, и прочими характеристиками, включая трудоемкость его вскрытия. Естественно, он получил особое наименование «Большой курган», прочие курганы ограничивались номерами. Вскрытие последних занимало два-три дня, причем копали все участники экспедиции, один из которых назначался старшим и вел всю документацию. Потом менялись местами. Даниилу же Антоновичу были переданы все немногочисленные нанятые рабочие, но вел курган он один с начала до конца — никто его не сменял и с документацией не занимался, что, естественно, соответствующим образом обыгрывалось: спасибо, он всегда прекрасно понимал шутки. И, конечно же, курган ему достался экстраординарный и по размерам, и по конструкции, и по особенностям обряда. В нем полностью отсутствовали столь характерные изделия вятичских погребальных комплексов, очевидно, еще не сложившихся к моменту сооружения кургана весьма возможно, относящемуся к более ранней эпохе и иной культуре. В этой связи можно вспомнить широкое распространение урн с сожжением на различных территориях позднебронзового и раннего железного века Европы, в отдельных случаях охватывающие и восточные ее регионы вплоть до середины I тыс. н.э. Но этот курган представлял собой явление исключительного белого пятна в исследовании железного века московского региона.