Николай Мерперт – Мерперт Н.Я. Из прошлого: далекого и близкого. Мемуары археолога (страница 12)
Особо должен быть подчеркнут историзм, к которому стремился В.А. Городцов в основных своих работах. Здесь он развивал традицию, имевшую в русской археологии глубокие корни, прокламированную графом А.С. Уваровым еще в 1874 году и выраженную экспозицией Московского исторического музея.
Именно этому принципу следует и чрезвычайно интересный опыт определения взаимодействия древнейших евразийских культур с распространением ряда феноменов из их первичных ближневосточных центров в Европу, предпринятый В.А. Городцовым уже в 1910 году и обогащенный дальнейшими его исследованиями. Им была подчеркнута решающая роль возникновения на Ближнем Востоке производящих форм экономики — земледелия и скотоводства — и определены пути их распространения на запад, прежде всего, на Балканы и далее — в Восточную Европу. Основу механики этого процесса В.А. Городцов видел не в прямой миграции, а в распространении культурных влияний, обусловливающих образование системы вторичных и последующих очагов. В определенной мере здесь можно говорить о предвосхищении «теории диффузий» знаменитого английского археолога В.Г. Чайлда, сыгравшей столь значительную роль в осмыслении культурного прогресса в древнейшей истории человечества в целом. Подчеркну, что предвосхищение этого в синтетических трудах В.А. Городцова предстало уже в 1908 году («Бытовая археология»), за 15 лет до соответствующих исследований В.Г. Чайлда («Прогресс и археология», «Заря европейской цивилизации», «Древнейший Восток в свете новых раскопок»). Таким образом, два выдающихся ученых — В.А. Городцов и В.Г. Чайлд — при несовпадающих первоначально теоретических посылках и специфике фактического материала, в ряде случаев полностью самостоятельно, своими путями, приходят к весьма близким заключениям, касающимся основы, характера и путей формирования древнейших культур Евразии. И явилось это результатом анализа, прежде всего, археологических исследований, первостепенное значение которых для реконструкции древнейших судеб человечества получило тем самым еще одно фундаментальное обследование.
Что же касается полевых открытий, развития их методики, планирования, специфики вскрытия конкретных объектов и интерпретации как их конструкций, так и связанных с ними человеческих изделий и природных феноменов, то здесь деятельность В.А. Городцова знаменовала переход отечественной археологии на принципиально новую ступень и открыла перед ней бескрайние перспективы. Это касается как целой серии различных эпох, последовательных и непоследовательных, так и самых разнообразных регионов. Наиболее же значительной заслугой В.А. Городцова перед русской и мировой исторической наукой является фактическое создание древнейшей истории, Черноморско-Каспийских степей и лесостепи на протяжении более трех тысячелетий. Открытия В.А. Городцова в значительной мере инициировали распространение подобной же направленности исследований и в более восточных регионах Азии, и в смежных областях Азовско-Черноморских степей и Кавказа. Неизбежно все это дало мощный импульс включению археологических показателей в разработку этногенетических вопросов, в том числе индоевропейской проблемы, до сего времени столь противоречивой. Все это резко и позитивно воздействовало на общее состояние праисторических исследований Евразии. И в значительной мере начало этому положено раскопками В.А. Городцова на рубеже XIX и XX веков и знаменитой последовательности ямных, катакомбных и срубных погребений. Они легли в основу и многочисленных дискуссий как частичных, так и принципиальных, а также и резко альтернативных построений.
На этот раз В.А. Городцов планировал два больших курса — каменный период и палеометалл. При этом читать он мог только дома: еще осенью 1942 года он поскользнулся, упал и сломал правую руку. Жил же он фактически один, с ним была лишь бывшая его невестка — немолодая и больная женщина. Мы, студенты, решили установить дежурство в квартире. Но с 24 часов начинался комендантский час, передвижение по городу было запрещено, да и общественный транспорт уже не ходил; последний дежурный лишался возможности возвратиться домой. В исключительном положении оказался лишь я. От транспорта я не зависел, ибо дом мой находился между Пречистенкой и Арбатом — в десяти минутах ходьбы от Василия Алексеевича, жившего между Пречистенкой и Остоженкой. Патрули никогда меня не останавливали: штатской одежды у меня не было, ходил в форме с рукой в гипсе, на перевязи. Поэтому оставался я у В.А. Городцова допоздна к большой его радости: он был превосходным рассказчиком и его воспоминания (увы! — неизданные) были предельно содержательны и интересны (это уже к моей радости!), особенно характеристики его современников и соратников. С большим пиететом и теплотой говорил он о графине Прасковье Сергеевне Уваровой, которая очень быстро определила его научный потенциал и оказывала ему неизменную помощь. В этой связи расскажу об одном интересном факте (боюсь, что ныне я уже единственный тому свидетель). За несколько недель до кончины Василий Алексеевич был награжден высшим знаком отличия страны — орденом Ленина. Для вручения ордена к нему приехал представитель Президиума Верховного Совета СССР (кажется, по фамилии Горский). Я присутствовал при этом, ибо с утра почти ежедневно топил большую русскую печь (центрального отопления в доме не было), для этого надо было напилить и наколоть дрова (поэтому-то меня не удалили). Василий Алексеевич с большим достоинством поблагодарил за честь и повесил орден под фотографией графини П.С. Уваровой.
Я неоднократно слышал прискорбную историю т.н. «Аликановского сосуда», найденного при раскопках раннесредневекового (славянского?) поселения и несшего надпись архаическим, предшествовавшим кириллице, шрифтом. На раскопе дежурил Юрий Владимирович Готье, будущий академик. Он на извозчике привез горшок Василию Алексеевичу, находившемуся на базе экспедиции, но на обратном пути упал из пролетки и разбил находку... (впрочем, В.А. в ее интерпретации сомневался).
К концу 1944 года фактически вся кафедра вернулась из эвакуации. Заведование снова поручили А.В. Арциховскому. В январе 1945 г. заседание в последний раз происходило у В.А. Городцова, где сам он выступил с очень содержательным и хорошо фундированным докладом о трипольских глиняных моделях жилищ. Насколько я помню, на заседании присутствовали С.В. Киселев, Б.Н. Граков, В.Д. Блаватский, Т.С. Пасек, Л.А. Евтюхова, М.Е. Фосс и автор этих строк.
3 февраля 1945 года Василий Алексеевич Городцов скончался. 5 февраля декан истфака профессор С.П. Толстов отменил занятия на всем факультете. Гражданская панихида состоялась в Византийском зале Государственного исторического музея, которому отдал столько лет жизни Василий Алексеевич.
Выступая во время прощания с этим выдающимся человеком, Артемий Владимирович Арциховский сказал: «Жизнь кончена. Началось бессмертие».
Четвертый курс 1944-1945 гг. был предельно многоплановым. На кафедре — историографический курс А.В. Арциховского, где его уникальная эрудиция обусловила не только оценку ключевых свершений в истории нашей науки (прежде всего, отечественной), но и место археологии в культурной системе России и других развитых стран, ее соотношение с прочими показателями их общественного и культурного развития в конкретные периоды. Кратко, но с поразительной логикой освещал он и создание собственно археологических методов, выделяя их рациональное зерно и постоянно подчеркивая необходимость последовательного историзма, учитывая, но не копируя методические принципы и формы систематизации исследуемого материала в других, пусть и принципиально близких науках. И именно от Арциховского узнал я имена Оскара Монтелиуса, Софуса Мюллера, Нильса Оберга, принципы их методических установок, общие и принципиально различные подходы к типологическому методу, к формированию которого все они причастны.
Жил Артемий Владимирович в несуществующем ныне Кречетниковском переулке, рядом с Арбатом. Мы часто встречались с ним, и я фактически выслушал целый дополнительный курс археологической методологии. Кафедра полностью воссоединилась и работала по полной программе.
С.В. Киселев блестяще читал «Бронзовый век», охватив территориально значительную часть Евразии, а хронологически — огромный период от раннего энеолита Передней Азии до сложения скотоводческих обществ евразийских степей и лесостепи, на которые он впервые распространил и процесс образования городов, глубоко оригинальных, но заставивших совершенно по-иному взглянуть на ход социального и культурного процесса значительных областей Центральной Азии.
Очень сложный и многоаспектный курс впервые для программы кафедры представил Б.А. Рыбаков, назвав его «Средний железный век». По сути, это был первый этап великого передвижения народов, охватившего большую часть территории Евразии и приведшего к взаимодействию самых различных хозяйственных, этнических, культурных групп от Дальнего Востока до Центральной Европы при весьма значительном этническом перекраивании немалых регионов, сочетавших постгуннские, пратюркские, кавказские, финно-угорские, индоевропейские элементы. Особое внимание было обращено здесь на евразийское пограничье, отмеченное особо активным сочетанием названных элементов с возникновением ряда гибридных форм. Определение первоначальных компонентов этих сложных процессов очень противоречиво и вызвало горячие дискуссии, а касалось оно в ряде случаев уже прямых предков ряда народов нашей страны и ближайших ее соседей. Внутри этих сложнейших сочетаний постепенно консолидировался ряд конкретных проблем — хазарская, салтово-маяцкая, тюркская, финно-угорская, наконец, славянская. Такое «смешение языцей» в весьма сложном сочетании представлено в Крыму. В нем распространяется значительная готская группа, продвинувшаяся с запада, но ей не уступали хазары, родственные последним «приазовские болгары», до Керченского пролива доходили славянские группы, основавшие свой юго-восточный форпост Тмутаракань, перекрывший смешанный, скорее всего, хазаро-болгарский слой, сменивший дожившую до V в. н. э. Фанагорию.