Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 9)

Особого назначения… Два емких слова.　

Местонахождение отряда — это самая опасная зона. Там, где вражеские войска стоят густо.　

Деятельность — разведка, и еще раз разведка (недаром в отряде три рации), и многое другое, о чем не всегда расскажешь.　

В один из дней пришел приказ побывать на могиле Пушкина. И вот два бородатых «крестьянина» (это были Силачев и боец отряда Борис Колесников), возвращаясь с базара, как бы случайно оказались у монастырской стены. Посидели минуту-другую молча у могилы. Проходивший мимо подгулявший полицай набросился:　

— Чего расселись, мужичье! Встать надо, когда начальство проходит.　

Поднялся Колесников. Поднес жилистый кулак с побелевшими костяшками к лицу фашистского холуя:　

— А этого не хочешь, падаль? А ну марш отсюда, пока цел!　

Встал и Силачев. Рука за пазухой привычно нащупала рукоятку нагана.　

Оглянулся полицай — никого, залепетал:　

— Да вы чего, мужички? Пошутил я.　

Смылся «шутник». Отругал Силачев товарища за горячность. А через несколько минут разведчики уже затерялись в суетливом многолюдье воскресного базара.　

Вечером того же дня отрядный радист долго отстукивал точки-тире, и тайное, творящееся оккупантами в Пушкиногорском и Новоржевском районах, становилось явным для Смольного, для штабов советских войск. А потом ночь полыхала зарницей: горел вблизи Пушкинских Гор склад боеприпасов гитлеровцев, стреляя снопами искр в темное небо.　

Партизанам первых отрядов, и прежде всего отрядам особого назначения, было очень трудно. На следу отряда Силачева все время были агенты тайной полевой полиции и подразделения охранных войск. Погибли в начале 1942 года тверяк Петр Максаков, младший политрук Андрей Андрюшин, в прошлом запорожский сталевар. Не вернулся из разведки Александр Катин, служивший до войны в милиции пушкинского края. Схватили его жандармы.　

Ни слова не сказал на допросе разведчик. Пытали. Не выдал ни явок, ни временную базу отряда. Комендант Новоржева приказал повесить Катина на дереве при въезде в город. Связанный, с петлей на шее, Катин ударил ногой в зубы гитлеровца, пытавшегося сфотографировать казнь.　

Богата была метелями на берегах Великой и Сороти первая военная зима. Занесены до окон снежными наметами хаты. Огромные белые капоры на крышах. Надрывно шумит ледяной ветер, тревожа сердца людей, не знающих, что творится на белом свете. Как поступить? Чему верить?　

Жгучие вопросы. И ответы нужны прямые, честные. В те дни Василий Силачев и его товарищи побывали во многих деревнях, беседовали с пушкиногорцами и новоржевцами.　

Силачев знал о начальных шагах подпольщиков Пушкинских Гор, но разрешения на контакт не имел. Вскоре новые задания увели особый отряд ближе к Пскову.　

Первые нити к непокоренной юности пушкинского края протянули разведчики 2-й особой партизанской бригады штаба Северо-Западного фронта. Еще до получения радиограммы от начальника разведки полковника Деревянко с указанием уделить «особое внимание непрерывной разведке и действиям на дорогах, идущих на северо-восток из района Себежа и Опочки», майор Литвиненко направил разведчиков к берегам Сороти. Напутствуя их, говорил:　

— В поле вашего зрения, хлопцы, должны быть, как всегда, посты у мостов и переправ. На воскресном базаре побывайте, а потом по двум адресам наведайтесь. К кому, Герман[1] скажет. И обязательно побывайте на могиле Пушкина. Есть сведения — цела, хотя и надругалась над нею фашистская мразь. Поклонитесь Александру Сергеевичу от всех наших хлопцев…　

Словоохотливого хромоногого старика в рваном рыжем полушубке и его поводыря, мальчонку лет двенадцати, видели в Пушкинских Горах и на базаре, и на монастырском дворе, и на окраине поселка, и на дороге к Михайловскому. После вспоминали: больно по-молодому у старика глаза блестели, когда про батьку Литвиненко рассказывал. Нашелся даже человек — видел: шли у Сороти нищие скороходью и хромоты у старшего как не бывало.　

Но это было на второй и третий день после базара, когда стоустая молва уже разнесла по поселку и окрестным деревням весть о разгроме фашистов под Москвой и о появлении на берегах реки Великой «хлопцев батьки Литвиненко». А тогда о подозрительных нищих коменданту донесли лишь под вечер. Бросились искать, но их поминай как звали. А ночью вьюга разыгралась не на шутку, все смешалось в белом вихре: лес, земля, поселок.　

Заунывное «Подайте милостыню, ради Христа» застало переводчицу военной комендатуры Аллу Шубину на крыльце. Никак не могла отпереть дверь — что-то не ладилось с замком. Девушка хотела достать кошелек, но старик нищий вдруг насмешливо сказал:　

— Не надо, фрейлейн. Марками мы брезгуем. Ждем от вас другого подношения, барышня.　

— Какая я вам барышня!　

— Не нравится! Ну тогда, — нищий уже не горбился, смотрел доброжелательно, — зайдем на минутку в дом, товарищ Шубина.　

Оставив мальчонку в сенях, он вслед за Аллой вошел в комнату и неторопливо продолжал:　

— За тебя, товарищ Шубина, один человек головой поручился. Вместе учились вы в средней школе в Опочке. Хочется верить — не по доброй воле ты в комендатуру попала. Пришло время доказать это. Небось слышала такое слово — разведданные? Сведения разные о неприятеле. Вот и собери их. В бумагах посмотри или на карте в кабинете у начальства. Эти сведения нам очень нужны.　

— Кому — нам? — с замирающим сердцем спросила Шубина.　

— Хлопцам батьки Литвиненко. Для Красной Армии…　

Семья учителя Василия Шубина, как и большинство семей пушкиногорцев, не сумела эвакуироваться летом сорок первого. Уходили из поселка пешком к железнодорожной станции Сущево. У деревни Буруны гитлеровцы-мотоциклисты обогнали беженцев. Пришлось вернуться.　

Мысли о жене и дочерях (старшей, Алле, минуло семнадцать, младшей, Анфисе, шел пятнадцатый год) терзали душу Шубина. Слабым оказался человек… И когда осенью его вызвали в фельдкомендатуру и приказали стать старшиной поселка, он согласился.　

Тяжелее всех в семье отцовское «старшинство» переживала Алла. Немногочисленные подруги сочувствовали ей. Каково же было удивление всех, когда стало известно о назначении Шубиной переводчицей военной комендатуры. Поведение ее объясняли по-разному. «Гнилая яблоня — гнилое яблоко», — утверждали одни. Другие судили нестрого: испугалась отправки в Германию. Вскоре, однако, стали находиться и такие люди, кто втайне благодарил переводчицу. То подскажет задержанному по подозрению или доносу, как выкрутиться из беды. То, зная, кто из помощников коменданта не понимает по-русски, переведет ответ допрашиваемого так, что у того появляется бесспорное алиби.　

Шубина не была знакома с опочанкой Раей Гавриловой, но, как и она, поступила на службу к оккупантам с твердым намерением обратить ее против гитлеровцев. Девушка догадывалась о второй жизни Леши Иванова, навещавшего изредка Шубиных, но понимала: вряд ли поверят его друзья сейчас дочери старшины. Понимая, страшно мучилась. Забвение находила в ночных разговорах с младшей сестрой о школьных годах. Тогда все было просветленно, а на сердце вольно и легко.　

Приход «нищего» поставил все на свои места. С огромным риском двое суток Алла добывала секретные данные (удалось даже снять копию со схемы размещения постов на Сороти и Великой), а на третьи сутки ровно в полдень она была на пятой версте по дороге к Новоржеву. Здесь ее уже ждали посланцы Германа.　

…Растаяли снега. Зазеленели дубравы Тригорского и Михайловского. Легче стало отлучаться из поселка подальше, бывать в лесу. Деятельность подпольщиков группы Виктора Дорофеева с приходом весны оживилась.　

Как-то за неизменной игрой в карты Дорофеев спросил Малиновского:　

— Ты помнишь наш разговор про никчемную стрельбу из поврежденных танков?　

— Кто старое помянет… — начал Малиновский.　

— Да нет, Толя, — перебил его Виктор, — я не к тому. Пришло время за оружие браться. Только умненько поступать нужно. Давайте…　

Озеро Тоболенец. Спокойная гладь воды и уходящие вдаль мыски камыша. Еще по-весеннему студена вода, а Алексей Иванов и Анатолий Малиновский уже полощутся у прибрежного ивняка. Купаться не запрещено.　

На берегу Тоболенца баня. Выбегают из парилки гитлеровцы. Пробуют воду. Холодна! Гогочут, глядя на плавающих подростков, но лезть в озеро не решаются. А те знай себе ныряют. Ну а разговор их до солдатни не долетает.　

— Ну как, Леша? — спрашивает Малиновский стуча зубами.　

— Нащупал, Толя. Точно, ящик.　

— Значит, вечером вытащим — и в тайник.　

— Порядок. Рад будет Виктор.　

При эвакуации из Пушкинских Гор кто-то из нерадивых милиционеров ящик с винтовками и боеприпасами спустил в Тоболенец. Узнали подпольщики — достали. Удалось и пулемет снять с застрявшего в пруду танка.　

И вот снова ночная стрельба. Теперь не бесцельная — по казарме гитлеровцев. Малиновский, братья Хмелевы и Алексей Иванов обстреляли из засады автомобиль с фашистами. Подняты солдаты по тревоге. Разъярен комендант — опять нагоняй из штаба будет. А ребят и след простыл…　

К Дорофееву изредка заходила врач Полина Ивановна Иванова, работавшая в открытой оккупационными властями платной больнице. С большим трудом доставала она лекарства, пытаясь спасти жизнь Виктора.　

Однажды, когда Иванова, осмотрев его, собиралась уходить, Виктор подал ей пачку бумаг: