Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 29)
Ночь кинула в лицо резкий ветер и сырость. Не бежали — неслись. Босиком, в легких платьишках. Ветки деревьев хлестали по лицу. Ноги ободрали в кровь. Остановились у насыпи железной дороги — знали: за ней в нескольких километрах линия фронта. У полотна переждали, пока пройдет патруль, мучительно моля: «Только бы не с собаками».
Выслушав подробный рассказ Тихомировой, капитан Буторин приказал:
— А теперь спать. И долго. Лица на тебе нет. Поначалу даже не узнал.
Разведчице был предоставлен двенадцатидневный отдых. Но не прошло и трех суток, как Поля снова исчезла в ночи. Предстояла разведка у границ Братского партизанского края.
Два свидетельства живых о той, чья жизнь оборвалась в неполных 23 года.
Матери: «Маруся мне в жандармерии в окошечко говорила: «Мамушка моя, я умирать буду такая, какой ты меня родила. Спасибо тебе, родная, что ты научила меня гордой быть».
Герой Советского Союза В. В. Филимоненкова: «…при подходе к расположению нашей роты Мария оповестила выставленных в секрете часовых, а сама бросилась в холодную воду реки. Немцы не успели расстрелять Марию, попали под сильный огонь разведчиков и понесли очень большие потери…»
Маруся Смирнова выполняла боевые задания разведывательного характера в районе знаменитого «чертова моста» деда Симона. Возвращаясь к своим, разведчица была схвачена гитлеровцами вблизи станции Насва. Более десяти дней ее продержали в застенках тайной полевой полиции, склоняя к предательству. Последний допрос вел следователь из гестапо: сигарета в зубах и череп в петлицах. Он связал разведчицу и сорвал с нее платье. Натренированные руки садиста вырезали на спине девушки пятиконечную звезду. Когда Маруся пришла в себя, палач приказал:
— Ночью поведешь наших солдат известной тебе тропой к расположению вашей разведывательной роты. Не согласишься — вырежу такой же «орден» на груди.
— Хорошо, — с трудом прошептала Маруся.
Четыреста солдат отрядил командир фашистской дивизии для внезапного нападения на советских разведчиков. С наступлением сумерек отряд двинулся к реке Насве. Впереди шла Смирнова. Рядом офицер и фельдфебель. Гитлеровцы радовались: пленница покорно выполняла все их требования, дорогу показывала уверенно.
Но радость их была преждевременной. Не смирилась отважная великолучанка. У Маруси сразу созрел план, как привести гитлеровцев под огонь красноармейских автоматов. Она понимала, что, очевидно, и этот ельник у дороги, и бездонную светящуюся твердь над головой видит в последний раз. В груди от этого стало тесно, но уже родилось и с каждым шагом крепло неведомое ранее чувство превосходства над врагом. «Только бы не растеряться, — думала Маруся, — не пасть духом». И мужество не покинуло ее. Разведчица точно вывела отряд фашистов на известные ей замаскированные огневые точки. И подала условный сигнал…
До последнего мгновения своей жизни продолжала борьбу и белорусская комсомолка Лена Суравнева. Вчерашняя школьница, она стала дерзкой и смелой разведчицей. Десятки раз ее зоркие глаза фиксировали все, что делается в гарнизонах Полоцка, Себежа, Россон. По разведданным Суравневой краснозвездные самолеты бомбили вражеские склады боеприпасов, скопления фашистских войск.
Нарвавшись на засаду, Лена в одиночку приняла бой. Последнюю пулю приберегла для себя, успев написать предсмертную записку (долго стоят посетители музея на кургане Дружбы перед витриной, где лежат эти строчки, выведенные почти детским почерком), но выстрелила неудачно. Девять дней глумились гитлеровцы над юной патриоткой…
В один из дней ранней осени 1943 года у истоков Синей расположилась небольшая группа хорошо вооруженных людей. Всю ночь накануне шел дождь, мелкий, нудный, а утром нежаркое осеннее небо смотрело на землю умиротворенно. У самой воды потрескивал неяркий костер. Закипал видавший виды чайник.
Чуть поодаль от них, у непролазного цепкого кустарника, стояли двое. Крепко сбитый, широкоскулый, с военной выправкой спрашивал. Тот, что был помоложе и ростом пониже, неторопливо отвечал.
— Данные перепроверил, Карл?
— Так точно, товарищ майор. Источник не вызывал никаких сомнений. И все же я…
— Встретился с Ленькой-переводчиком?
— Да. И он подтвердил: в распоряжении себежского коменданта Гофмана не более тысячи солдат. Гарнизоны поставлены только в крупных населенных пунктах, у железной дороги. Партизаны бригады Марго контролируют десятки деревень. Жители называют бойцов по фамилии комбрига. Женщины даже колыбельную сложили.
— Колыбельную, говоришь?
— Сам слышал. В одной избе над люлькой старуха напевала:
— Лихо дерется бригада, ничего не скажешь. — Голос майора, отрывистый, грубоватый, стал мягче. Он повторил: — Лихо. — Помолчав, добавил: — Но осмотрительно. В твое отсутствие, Карл, я встречался с Марго. Умен. Хитроват. Лишнего не скажет.
— Из военных?
— Нет. Человеку, Карл, нужно два года, чтобы научиться говорить, а иному, — майор горько усмехнулся, думая о чем-то своем, — и шестидесяти лет мало, чтобы научиться молчать тогда, когда болтовня граничит с преступлением.
— Кто это сказал?
— Это старая истина. Помнится, еще Лев Николаевич Толстой где-то сказал, что если один раз пожалеешь, что не сказал, то сто раз пожалеешь о том, что не промолчал. А теперь — спать! Часа через два двинемся в твою Латвию. Сколько шагать до нее?
— Да вот она, моя Латвия. — Карл, улыбаясь, показал на речку. — Пять-шесть шагов по воде, и я дома.
— Спать! — повторил майор и негромко позвал: — Фая!
От костра поднялась хрупкая светловолосая девушка.
— Слушаю, товарищ майор.
— Когда на связь с Центром?
— Через пятнадцать минут.
— Ты готова?
— Конечно, товарищ майор.
Через четверть часа в эфире звучали позывные:
— Говорит «Борец», говорит «Борец»…
В тот же день радиограмма командира спецгруппы Константина Чугунова легла на стол начальника разведотдела штаба фронта. Была она длиннее обычных сообщений разведчика. Кроме указаний объектов для бомбежек и характеристики фашистских гарнизонов в Себеже, Идрице, Резекне, Опочке в радиограмме давалась высокая оценка боевым делам партизанских бригад Марго, Вараксова, Бойдина. Читая ее, генерал с улыбкой сказал подполковнику Злочевскому, принесшему вести с берегов Синей:
— Романтиком становится ваш подопечный, Гавриил Яковлевич. Всегда такой сдержанный, сегодня не скупится на похвалы партизанам — не разведчик, а завзятый журналист.
— Видимо, стоят они того, а романтика в нашем деле не помеха, — ответил Злочевский.
Марго и Чугунов встретились в деревне Мишин Остров (северо-западнее Себежа), где в те дни находился штаб партизанской бригады. Первым начал разговор Чугунов:
— Раз с бородой, значит дело имею с комбригом Марго. Так ведь?
— Точно, — улыбнулся Марго. — Ну а вы, очевидно, майор Чугунов, хотя мельник Жуков, доложивший о вашем появлении в районе, ваших примет не сообщил.
— Будем знакомы, — Чугунов протянул Марго руку, — командир спецгруппы. Майор. Константин Дмитриевич. Мои люди действуют вблизи Опочки, Красногородска. Осваиваем ваш Себежский район. На очереди — Латвия. Война, сами знаете, окончательно повернула на запад. Оперативно переданная важная информация — девиз этих дней. Ваша разведка работает неплохо, но в контакт с ней входить мне не следует. Одна просьба: предупредите своих командиров. Буду неожиданно появляться в вашей зоне и так же исчезать. Пусть не ищут встреч. И не садятся на «хвост». — Чугунов улыбнулся, и его суровое лицо стало вдруг мягким, добрым. — А теперь поделитесь вашими новостями.
Чугунову понравился основательный рассказ Марго о положении в деревнях района. Невольно сравнил его с командиром одного из отрядов, на которого на днях жаловались ему жители двух деревень: самодовольный, дескать, раз оружие в руках, нам все дозволено. А здесь полное понимание неимоверной тяжести крестьянской жизни на оккупированной территории. Узнав о партизанском госпитале, Чугунов попросил:
— У меня есть несколько раненых. Подлечите?
— Конечно. Сейчас же распоряжусь, — ответил Марго.
Расстались командир спецгруппы и партизанский комбриг довольные друг другом.
Спецгрупла «Борец» была одной из наиболее сильных как по составу, так и по результатам своей деятельности. Боевых столкновений с гитлеровцами она избегала. Разведку вела широко и основательно. Чугунова даже отзывали один раз из вражеского тыла для личного доклада начальнику штаба фронта об обстановке в контролируемых районах. Чугунову было присвоено внеочередное звание «майор» и предоставлен отпуск. Но от отдыха разведчик отказался и попросил подполковника Злочевского переправить его «домой».
Злочевский с большой симпатией относился к Чугунову, следил за его ростом в разведке. Знал, как нелегко поначалу складывалась жизнь будущего разведчика: работать начал с ранних лет, затем гражданская война. Был ранен…
Понимая, о каком «доме» говорит его подопечный, Злочевский спросил:
— Выходит, привык к берегам Великой, прикипел?
— Не то слово, Гавриил Яковлевич, люблю…
Чугунов встал и с чувством продекламировал: