Николай Масолов – Необычный рейд (страница 22)
Начальник штаба бригады
старший лейтенант
Военком политрук
В отрядах началась подготовка к параду: бойцы приводили в порядок одежду, брились. Несколько экземпляров «Приказания» разведчики бригады расклеили в деревнях, где хозяйничали фашисты. Ознакомились с ним и военные коменданты Насвы, Новосокольников, Пустошки. Полковник Родэ, держа в руках документ партизанского штаба, снова позвонил в штаб охранных войск. Там к его звонку отнеслись иронически и раздраженно: «Чушь! Абракадабра какая-то… Намечается парад советских войск?.. Надо же такому поверить! Видимо, права русская пословица, что у страха глаза велики».
Но коменданты городов и поселков верховья Великой знали, что Литвиненко может сделать и невозможное возможным. А посему созванивались, усиливали охрану железной дороги, стягивали к участку Насва — Скоково — Локня отряды карателей.
И он состоялся, этот единственный в истории Советских Вооруженных Сил парад. Только не в Скокове, а в Чурилове, о чем связные штаба своевременно оповестили и партизан, и население. Поздним вечером 22 февраля Герман, докладывая комбригу сообщения разведчиков о движении подразделений гитлеровцев к Скокову, выразил беспокойство за безопасность парада. Литвиненко, рассеивая его сомнения, рассуждал:
— Большинство фашистских местных заправил верят в нашу затею. Что предпримут они завтрашним утром? Вероятно, поступят по иранской пословице, рекомендующей «положив в рот пальцы удивления, сесть на ковер раздумья». А мы тем временем и начнем праздник. Дальше? Вот они убедились, что мы провели их — из Чурилова не вышли. Их действия? Чтобы схватиться с нами, им необходим по крайней мере двойной перевес — 600 штыков и сабель. Силы у них такие найдутся. А вот перебросить сюда 600 солдат никак не смогут. Хотя и разделяет нас полтора десятка километров, но дорога — хуже не придумаешь. Машинам хода никакого. А где по-быстрому они лошадей столько наберут? Вот и будут сидеть «на ковре раздумья».
23 февраля ровно в 11 часов 00 минут на льду речки выстроились свыше трехсот бойцов Второй особой. Запела труба. Раздалась команда «Смирно!». Взметнулось вверх красное полотнище, и, твердо печатая шаг, подразделения партизан пошли к «трибуне». Трибуной служил надречный холм, на котором находились Литвиненко, Терехов, Герман, Кумриди, Пенкин. На берегах реки у берез стояло несколько десятков крестьян. Добрая половина из них была из окрестных деревень.
После торжественного марша — митинг. Открыл его комиссар штаба Кумриди. С речью к партизанам и населению обратился военком. Горячо говорил Терехов:
— Свирепое лихо ползет по нашей стране. Гарью пожарищ пропахла земля. Там, где фашист, — там смерть и горе, даже дома сгорбились. Каждому убить сто русских — с таким намерением пришли к нам гитлеровцы. И они убивают. Но оружие народного гнева уже обрушилось на кровожадных убийц и насильников. Тысячи их остаются гнить в нашей земле. Можно уничтожить селения и плоды человеческого труда, но нельзя поставить на колени наш народ, свершивший Великую Октябрьскую революцию и водрузивший красное знамя на одной шестой части земного шара…
Во время речи Терехова дежурный радист принес радиограмму из разведотдела фронта. В адрес комбрига Деревянко и его помощники Кореневский, Кашников, Злотников передавали:
«Поздравляем вас высокой наградой — орденом Ленина. От души желаем боевых успехов, здоровья. Приветствуем и поздравляем 24-й годовщиной Красной Армии личный состав бригады».
— Не меня одного, всех нас наградили, — сказал, прочитав радиограмму, Литвиненко, обращаясь к бойцам. — Орден Ленина, который будет мне вручен, — это орден вашей доблести ратной. И вашей, — повернулся комбриг к местным жителям. — Будем верить, товарищи, что скоро на этих холмах вновь зашумит спелым колосом рожь и не выстрелы будут греметь на околицах, а песни.
Плакали от радости женщины, слушая комбрига. Старики, довольные, говорили: «Уважил нас батька Литвиненко, — все равно, что в Москве побывали».
После парада в отрядах был зачитан праздничный приказ — самый большой за все время существования Второй особой. Поздравляя личный состав бригады с юбилеем родной армии, командование сообщало о представлении 36 бойцов и командиров к Правительственным наградам. Были отмечены ценными подарками Герман, Тарасюк, Леонов, Григорьев, Ганев, Панцевич, Синяшкин, девушки-разведчицы Валентина Бабурина и Екатерина Данилова, | сержанты Александр Ухалов, Николай Тебенков, Василий Алексеев.
Командир конной группы Андрей Иванович Мигров «за бесстрашие, стойкость в боях» награждался именным револьвером браунинг.
Этим же приказом присваивалось звание «старшина» Павлу Лебедеву, Иосифу Бурову, Александру Малову, Геннадию Меркурьеву, Закирову, звание «старший сержант» — Ивану Степановичу Голубчикову, Филиппу Маковцу, Федору Богуславскому, Михаилу Стецу, Михаилу Синельникову.
Целый день царил праздник в Чурилове. Были и добрый обед, и праздничная чарка. И даже Герман, не принимавший обычно «фронтовые сто грамм», попросил:
— Налейте и мне.
В радиограмме из штаба фронта была приписка: «Леонид Михайлович. Получил письмо твоей жены. Все в порядке». Счастливый комбриг приставал к комиссару:
— Нет, ты мне, Владимир Ильич, скажи: вот если бы тебя вдруг на самолете в Москву перебросили, что бы ты стал делать?
— Ну, пошел бы в Большой театр.
— В театр? — удивился Литвиненко. — А я б до жинки. И так бы обнял — косточки затрещали бы. А потом с дочками погуторил бы. Трое их у меня.
Таким комбрига штабисты видели редко. Добродушно отшучивался Терехов:
— Чудак ты, Леонид Михайлович. В театр я ведь с женой пошел бы. Я тоже не каменный.
А комиссар отряда Семен Леонович Леонов, гордый за своих бойцов и юношу-командира, по-отцовски напутствовал Тарасюка:
— Иди, Виталик, иди. Стучи большому начальству партизанский привет. Покороче. Поскромнее.
В 16 часов 30 минут из Чурилова в адрес Военного совета Северо-Западного фронта ушла радиограмма:
«Боевой работой отряда тылу врага заслужили первенство. Командование бригады дало право приветствовать вас 24-й годовщиной Красной Армии. Заверяем — возложенные задачи будут выполнены с честью. Тарасюк, Леонов».
К вечеру многие боевые группы Второй особой покинули Чурилово. Оставшиеся в деревне партизаны провели конец знаменательного дня по-разному: кто в дозоре, кто в теплых избах в душевной беседе с гостеприимными хозяевами. Вспоминали родных, близких, свои посещения Москвы, Ленинграда. Некоторые писали письма: должен был прилететь самолет.
Время сохранило два письма: Александра Германа к жене и Сергея Пенкина к сыну. Скупо писал главный разведчик:
«…После долгого молчания наконец имею возможность послать тебе с Алюсиком маленькое письмецо. Если ты его получишь, то знай, что оно прошло сквозь «огни и воды». Я жив, здоров. Всеми своими силами борюсь с оккупантами и со всякой прочей сволочью… Береги себя и Алюсика. Воспитывай в нем непримиримость ко всему тому, что нарушает нашу счастливую жизнь. Сама ни при каких обстоятельствах не падай духом. Помни, что враг будет разбит, а сейчас всю свою энергию положи на помощь фронту…»
А грозный чекист Пенкин с любовью рассказывал в письме мальчишке-сыну о лошадке Галке, которая была его верной подругой в чкаловском отряде, и о скакуне по кличке Орел, подаренном ему колхозниками. В конце письма Сергей Дмитриевич давал наказ:
«Лерочка! Расти скорее, слушайся маму. Вырастешь большой — стань командиром Красной Армии. Вспоминай тогда, как твой папа вместе с дядей Пашей воевали против фашистских насильников. А если они попытаются снова напасть на нас, будь к ним беспощадным…»
Пока партизаны писали письма, сотни фашистов, стянутых в район Скокова, мерзли в засадах, но так и не дождались встречи с партизанами и вернулись 24 февраля в свои гарнизоны. Один из карательных отрядов был перехвачен партизанами и основательно потрепан.
На ликвидацию Литвиненко и его хлопцев штаб Охранных войск группы армий «Север» направил теперь несколько подразделений полевой армии. Только из Старой Пустошки на перехват отрядов бригады 24 февраля вышло около пятисот солдат.
ТАНЯ ПТИЦА И ДРУГИЕ
Наступил март, но морозы держались еще крепкие. Лишь побуревшие полосы снега на льду Деенского озера напоминали о недавних февральских оттепелях.
Под вечер 8 марта 1942 года с большака, со стороны Пустошки, на лед спустилась красивая черная машина. У большой свежевырубленной проруби автомобиль остановился, и из него вышел высокий, лет пятидесяти, человек в штатском. За ним колобком выкатился лейтенант и спросил:
— Можно выводить, господин капитан?
Капитан Георг Вагнер не ответил, будто не слышал вопроса. Он сделал несколько шагов по хрустящему снегу и расплылся в улыбке.
Лейтенант знал: когда начальник тайной полевой полиции улыбается, лучше молчать. И он молча ждал. Но вот капитан махнул рукой:
— Давайте, Карл!
Шофер-ефрейтор помог лейтенанту вытащить с заднего сиденья девушку в разорванной кофточке и в галошах на босу ногу. Несчастная еле держалась на ногах, прижимая дрожащие руки к окровавленной груди. Вагнер вплотную подошел к ней, сказал:
— Бедняжка, вы вся горите. Мои помощники разгорячили ваше тело сигарами. Я решил остудить его. Фрейлейн Таня, не стесняйтесь — подойдите к своей купели.