Николай Масолов – Дновская быль (страница 14)
Этим обстоятельством не преминули воспользоваться агенты абвера (разведка немецкой армии) и гестапо. В результате несколько явок было провалено. Настя пришла на одну из них, и хотя, почувствовав беду, действовала осмотрительно, под слежку все же попала. Гестаповцы нагрянули с обыском. Дома у Финогеновых перерыли все вверх дном, но улик не нашли. Однако Настю арестовали.
Вначале Бисениек числилась за гестапо. Допрашивали ее по нескольку раз в день, били. Менялись следователи менялись и версии обвинения. Вскоре Настя убедилась, что в руках гестаповцев есть нити от некоторых подпольных групп, имеются доносы, но доказательств ее вины почти нет. Держалась она твердо, уверяла следователей, что ничего не предпринимала против оккупационного порядка, а в деревни ходила менять вещи и изделия отца на продукты.
Дновским подпольем интересовались и представители абвера. По требованию приехавшего из штаба армии полковника Бисениек стали допрашивать сотрудники абвера.
В начале второй мировой войны Гитлер считал абвер своей опорой номер один. Шеф абвера адмирал Канарис (злобный и коварный враг Советского государства) пользовался неограниченным доверием фюрера и среди главарей нацистов вел себя независимо и даже вызывающе. К 1943 году в связи с неудачами на советско-германском фронте престиж Канариса в нацистских верхах оказался изрядно подпорченным. Приложила к этому руку и служба безопасности (СД), которая в глазах Гитлера приобретала все больший и больший вес. Между абвером и СД все время шла скрытая борьба, хотя Гиммлер и Канарис в ряде документов декларировали взаимопомощь этих ведомств друг другу.
Нередко были случаи, когда гестапо, передавая подследственного армейским контрразведчикам, не снабжало их всеми имеющимися материалами обвинения. Так случилось и с «делом шпионки Бисениек». В дновском отделении СД решили: «Пусть повозятся. Орешек крепкий…»
Контрразведчик, который повел «дело», попался не из сильных. Действовал он по шаблону: предлагал Насте «переменить хозяина», сулил деньги за выдачу партизанских явок. Почти каждый допрос этот коренастый пожилой немец, с нездоровым румянцем на лице и щелочками вместо глаз заканчивал патетической тирадой:
— Люди абвера не фанатики. Мы ценим жизнь. Станьте нашим другом — и через полгода уезжайте в Мюнхен, Берлин, куда угодно. Наслаждайтесь райской жизнью!
Бисениек быстро раскусила своего «соблазнителя» и прикинулась провинциальной простушкой. На допросах внимательно слушала рассуждения немца, поддакивала, где было можно, явно восхищалась рассказом о «райской жизни в фатерланде», а однажды даже всплакнула. Всхлипывая, говорила:
— Я же не такая дура, как вам кажусь, господин следователь. Что я, не понимаю цену деньгам? Вот, городской голова и нашим и вашим служит, а как вы, немцы, его разным добром одариваете. Если бы знала что-нибудь, обязательно поменяла бы на милость вашу.
После этого допросы прекратились. Потянулись томительные однообразные дни заключения.
Тем временем пришла беда и к Василию Лубкову…
К весне 1943 года агроному-патриоту удалось сколотить подпольную группу среди военнопленных, работавших в хозяйстве Хенкеля. Это были люди, пережившие отступление первой военной осени, видевшие своими глазами, как безжалостная коса смерти устилала трупами улицы блокированного Ленинграда. Они ненавидели фашизм и охотно откликнулись на предложение Лубкова. Ближайшими помощниками Василия стали два Петра: Холодов Петр, местный парень, установивший сразу же связь с отцом и сестрой, и Морозов Петр, молоденький командир, ленинградец.
Белокурый, с голубыми глазами, лейтенант Морозов выглядел юнцом. Морозову часто доставалось от надсмотрщика-немца. Его бесило то, что батрак молод, и то, что непокорен он и насмешлив.
Однажды в руки Петра попала гармонь. Прошелся по ладам раз, другой. Заиграл. Забылся. А когда пришел в себя, смотрит — у телеги, на которой он сидел, стоят люди, стоят и ждут чего-то. Тряхнул головой Петр и запел:
Песня была незнакомой, но это была песня о Ленинграде, о горячих сердцах его защитников, о верности долгу. Слова ее звучали призывом не складывать оружие, смело бороться за счастье и свободу. Как зачарованные слушали Петра люди. Неожиданно сзади раздался дикий крик:
— Молчать! Немедленно молчать!
К собравшимся бежал надсмотрщик. Выбив ногой гармонь из рук Петра, он начал хлестать его нагайкой. Морозов бросился на мучителя, но тот выхватил браунинг. От злобы немец весь зашелся, не сказал — прохрипел:
— Попробуй запой, щенок…
И юноша запел. В наступившей мертвой тишине как клятва прозвучало:
Надсмотрщик опешил, затем прицелился в голову певца. Но в это время на его плечо легла рука Лубкова. Усилием воли сдерживая себя, Василий Лубков как можно спокойнее, но твердо сказал:
— Господину Хенкелю нужны рабочие, а не трупы. Хозяин не похвалит за самоуправство.
Немец выругался, спрятал револьвер и опять взялся за нагайку. Избил Петра до полусмерти.
В тот день у многих русских, живущих в Скуграх, были на устах слова:
Кто знал из них, что песня, пропетая юношей-командиром под дулом пистолета, спустя шесть лет гимном мужеству ленинградцев зазвучит на сцене театра оперы и балета города-героя? А такое случилось. В 1949 году, когда страна отмечала пятилетие со дня разгрома фашистских войск под Ленинградом, песню «Над Невой» исполнял сводный хор в 600 человек.
Вечером, рассказывая жене про случай с Морозовым, Лубков горячо говорил:
— Знаешь, Сашенька, мне хотелось бы сделать для Родины что-то большое, настоящее!
Жена не ответила. Василий не увидел — почувствовал: плачет. А что могла сказать она, мать троих малышей, не только зная, что отец их ходит по острию ножа, но и помогая ему во всем?
Лубков подошел к окну, нежно обнял жену и тихонько прошептал:
— Хорошая ты моя, друг мой верный.
В мае 1943 года вблизи Скугров появилась небольшая группа советских воинов. Среди десантников был родной брат Петра Холодова. Через него была установлена связь с Лубковым. Василий трижды, забрав все, какие были дома, продукты, исчезал по ночам из имения. Возвращался возбужденный, радостный. Переспит час-другой — и на работу. Еще майское солнце не успеет пустить первые горячие стрелы в деревья парка, а «старательный агроном» уже ведет туда военнопленных. Видя такое усердие, управляющий Хенкель похваливал Лубкова. Хвалили его и военнопленные за… дерзкий план их побега.
Во время последней встречи с командиром десанта было решено в ближайшее воскресенье общими усилиями воинов и подпольщиков уничтожить «Пропаганду компани» и дом отдыха гитлеровцев, сжечь все хозяйственные постройки имения. В лес с десантниками готовились уйти 18 военнопленных.
Но тщательно разработанному плану не суждено было осуществиться. Помешал подлый донос. Накануне операции, когда военнопленные собрались вечером на квартире Холодовых, в Скугры нагрянули гестаповцы. Дом Холодовых был оцеплен, все находившиеся в нем арестованы. Последним гитлеровцы взяли Василия Лубкова.
«Дело о готовящемся побеге военнопленных из государственного хозяйства Скугры» велось спешным порядком. Арестованных жестоко пытали. Двое из военнопленных выбросились из окна следственной комнаты и разбились насмерть. Петр Морозов и еще несколько человек были расстреляны. А Лубкова и Холодова продолжали таскать на допросы. Фашистам не удалось захватить ни одного из «таинственных лесных солдат», как именовались в донесении десантники. От Лубкова гестаповцы думали узнать их дальнейший маршрут. И еще была одна цель у следователей: установить связь подпольщиков в Скуграх с подпольем в Дно. В гестапо не отказались от мысли раскрыть «тайну шпионки Бисениек».
Василий на допросах не отрицал своего участия в подготовке к побегу военнопленных, но не подтверждал ни одной улики, могущей повредить оставшимся на свободе товарищам.
В июле гестапо по указке некоего Анатолия, выдавшего Лубкова (впоследствии над предателем совершился правый партизанский суд), арестовало Дусхальду Эрман и Ольгу Белову.
Обеим им была сделана очная ставка с Лубковым. Проживающая ныне в городе Луга Ольга Алексеевна Белова (по мужу Бабич) вспоминает:
«Не успела я перешагнуть порог комнаты следователя, как толстый, весь покрасневший от натуги гитлеровец начал кричать на меня, обзывая нецензурными словами. Потом потребовал, чтобы я признала «бандита-партизана». Я подняла глаза. Справа от меня, в специальной клетке, стоял Василий Васильевич Лубков. С виска у него стекала кровь. С презрением он смотрел на своего мучителя и переводчика. Меня поставили в угол, спиной к Лубкову, и стали задавать вопросы о партизанских связях, явках, паролях. Отвечала, что слышать не слышала и ведать не ведала. И только на вопрос: «Сколько метров от вашего дома до дома Лубковых?» — ответила: «Пятьдесят». Потом меня вытолкали из комнаты вон».
Не выдала никого и Дусхальда Эрман. Отважная эстонка, бывая в качестве ветеринарного врача в деревнях всего района, знала многих подпольщиков, не раз встречалась с Анастасией Александровной Бисениек. При аресте девушка, воспользовавшись беспечностью полицаев, проглотила список выявленных немецких тайных агентов, приготовленный для передачи в Ленинградский штаб партизанского движения.