Николай Литвинов – На службе в артиллерии (страница 2)
В 1968 году награжден орденом Красного Знамени.
С 1970 по июль 1974 год служит начальником РВиА армейского корпуса (г. Батуми, Закавказский военный округ).
В июле 1974 года завершил службу в Вооруженных Силах. Жил в Одессе. Некоторое время работал директором студенческого городка института.
Написал воспоминания в 1977–1978 гг.
Николай Васильевич ушел из жизни 16.01.2004 года.
Я выражаю искреннюю признательность Александру Николаевичу и Олегу Александровичу Литвиновым, Александру Ивановичу Паккарю за предоставленные материалы и возможность подготовить и опубликовать воспоминания генерал-майора артиллерии Николая Васильевича Литвинова.
Сыновьям, внукам и правнукам своим завещаю
Слово автору
Эти записки имеют целью рассказать следующему поколению о том, как жили, трудились и боролись их не столь отдаленные предки, что составляло предмет их волнений и забот, как за сравнительно короткий исторический срок (за 60 лет[1]) многое изменилось в нашей стране: в культуре людей, экономике, социальной жизни. Как люди, экономически отсталой, нищей и лапотной России, благодаря Великому Октябрю, из болота нищеты, невежества и бескультурья «тянулись к свету», поднимались по социальной лестнице на недоступную для них при царизме высоту, как страна наша превратилась в индустриальную мировую державу.
Из этих записок мои потомки узнают о войне из рассказов ее непосредственного участника, узнают, как сражались против сильного, коварного и ненавистного врага – немецкого фашизма люди моего поколения.
Записки не претендуют на художественную значимость и не предназначаются для печати. Они носят семейный, доверительный характер. Хотелось бы, чтобы они положили начало семейному архиву.
В этих записках мои сыновья, внуки и правнуки из первых рук узнают о жизни своего отца, деда, прадеда.
Начинаю писать, а сам думаю: сумею ли донести, передать на этих рукописных страницах все, что пережил. Будет ли хоть в какой-то степени представлять интерес написанное для тех, кому эти записки предназначаются, кому они завещаются.
Семья. Быт. Детство. Школьные годы
Родился я через год после Октябрьской революции, точнее 2 декабря 1918 года в селе Сараи Сараевского уезда (района) Рязанской губернии в семье крестьянина. Я был шестым по счету ребенком, а всего нас было восемь детей, двое из которых умерли в раннем возрасте. Последний из нас Алексей родился, когда отцу было 44 года, а матери – 46 лет.
Почему так много детей было в крестьянской семье? Очень просто. После декрета о земле, провозглашенном Советским правительством, земля распределялась «по душам», едокам. А земля для крестьян была основным, а для абсолютного большинства из них, единственным источником жизни. Чем больше земли, тем больше хлеба. А если есть хлеб, нет голода, нет смерти.
Отец, Василий Митрофанович – мужчина большого роста (190 см), большой физической силы, с тѐмно-рыжей бородой, темными волосами, остриженными «под кружок». В памяти он возникает всегда в своей неизменной одежде: белой холстяной (домотканой) рубахе, с косым воротником, подпоясанной узким ремешком или веревочкой, серых полосатых (тоже домотканых) штанах, лаптях, онучах, обмотанных тонкой веревкой. Даже зимой он носил лапти. Валенки он себе купить не мог, потому что трудно было подобрать по размеру (48-й размер), да и дорого. Лапти себе и всей семье плел он сам. Зимой на голове носил лохматую шапку, перешитый полушубок (комбинация новых и старых овчин), а поверх коричневый зипун или тулуп. В сильный мороз голову обвязывал башлыком (трофей Первой мировой войны).
По своему развитию отец был, как и большинство крестьян, почти неграмотным (в школе учился один год) и ограниченным. Написать письмо для него стоило большого труда и усилий.
По характеру он был крутого нрава и не терпел непослушания. Строгий и властный отец был хозяином в семье в полном смысле этого слова. Нельзя сказать, что он отличался большим умом, скорее наоборот. В нем не было и хитрости. Сила, грубость, строгость и крутой нрав – главные особенности его личности.
Отец не баловал нас своим вниманием и лаской. Воспитание сводилось к затрещине по шее, рывку за ухо, использованию ремня. Последний всегда висел на гвоздике у входной двери.
О любви к отцу речи не было. Мы его всегда боялись. Он воевал четыре года в Первой мировой войне, в пехоте и вернулся домой вскоре после революции.
Рассказывая о войне, чаще всего вспоминал, как его после разрыва немецкого снаряда завалило в окопе землей. И если бы не друг, который его откопал, остался бы он на чужбине заживо погребенным, да и меня бы не было на этом свете.
Вся жизнь отца была связана с землей: пахал, сеял, косил, молотил. Все это по заведенному циклу с ранней весны до поздней осени, с рассвета до заката.
В зимнее время иногда занимался извозом или чистил проруби на реке, за что местные жители платили ему по установленной общественностью таксе.
Так продолжалось до коллективизации. Отец умер в 1931 году. У него было два брата Павел и Иван. Первый погиб в Первой мировой войне, оставив четверых детей, второй дожил в селе до старости, вырастив пятерых детей.
Деда своего Митрофана я не помню, о нем никогда не говорили в нашей семье. Видимо, он умер очень рано. Бабку Марфу я тоже не помню. Мать говорила, что она умерла, когда мне было два года. Это была рослая, властная старуха. Мать ее сильно боялась, возражать ей не могла. И хотя бабка была уже физически немощной и не работала, но хозяйство вела сама. А это значит, что деньги, откуда бы они ни поступали, все до копейки хранились у нее. Матери было уже 40 лет и куча детей, распоряжаться в доме она не могла. Полноправной хозяйкой мать стала только после смерти бабки.
Мать Наталия Павловна, в отличие от отца, женщина малого роста с дугообразными ногами, прикрытыми широкой и длинной юбкой до пят, всегда отличалась умом, даже с некоторой хитринкой, хотя в школе училась всего один год.
Сколько я ее знал, она была неизменно одета в черную юбку и черную кофту с черным платком на голове. На ногах летом лапти, зимой подшитые валенки. В праздничные дни иногда одевала «на люди» свои заветные полусапожки – ее приданое и только позже я покупал ей туфли и ботинки уже советского производства.
Вся эта черная одежда матери была как бы олицетворением вечного траура, гнета и безысходности.
В отличие от отца мать жалела нас, защищала, как могла, от его самодурства и, так же как и отец несла свою трудную ношу непосильного физического труда на земле, растила детей, работала на дому, готовила еду, ухаживала за скотом.
Труд ее был каторжный. Она вставала в пять-шесть часов (летом еще раньше) и ложилась в полночь. Не помню кого именно, но одного из нас, она рождала в поле, во время уборки хлеба. И именно во время уборочной страды ей было особенно тяжело.
Отец имел косу с длинным лезвием, что позволяло по его силе брать широкий ряд ржи. За ним могли вязать снопы две женщины, едва успевая. А мать стремилась успеть одна. Отец ее все время подгонял – «пошевеливайся».
Но угнетал ее не только непосильный труд, но и самодурство отца, особенно, когда он появлялся пьяный. Тогда все мы разбегались кто куда, и только мать оставалась один на один с отцовским буйством.
Помню, когда мне было лет семь, как вернулся отец со старшими братьями с базара, под хмелем. И тут оказалось, что старший брат Михаил забыл в харчевне какую-то вещь. Узнав об этом, отец намеревался бить Михаила, но мать решила заступиться и рука ее оказалась на ребре (углу) печки-голландки. Удар огромного кулака и рука матери сломалась пополам. Ее отвезли в больницу. Но, как я помню, у отца не было угрызения совести по этому случаю. За три недели нахождения матери в больнице, он только один раз был у нее с передачей (вареной картошкой).
Был случай, когда отец бил уздечкой (металлическими удилами) второго брата Василия. Мать тогда тоже пыталась заступиться и получила свою долю ударов.
Когда мне было 6–7 лет, в селе было еще сильное влияние религии. Тогда был обычай на религиозный праздник «Рождество» рано утром ходить по домам и «славить Христа». Это делали обычно дети, получая за это в каждом доме 3–5 копеек. Я тоже был в числе тех, кто славил и забежал домой показать матери свои «заработки». Но в это время отцу потребовался топор. Он меня спрашивает:
– Где топор?
– Не знаю, – отвечаю я ему. И быстро выхожу из дома. Отец за мной, я решил отбежать подальше от греха. Пробежав метров семьдесят, он догнал меня, свалил в снег и начал угощать пинками, приговаривая: «Где топор?», «Где топор?».
О самодурстве отца можно писать много, оно исходило из особенности его характера, грубого воспитания и бескультурья.
Как-то уже в зрелые годы я спросил мать:
– Почему ты вышла замуж за отца?
– А меня сосватали, родители согласились, деваться было некуда.
Позже она призналась, что ей очень нравился другой, Филька, она до старости о нем вспоминала с умилением.
На мой второй вопрос:
– Как же ты жила с отцом, таким самодуром?
Она, видимо, вспоминая редкие просветы своего замужества, задумавшись, молвила:
– Он, кубыть, был с молоду пригожий.
Мать никогда не говорила «когда я вышла замуж», а всегда говорила «когда меня привели».