Николай Лейкин – Воскресные охотники. Юмористические рассказы о похождениях столичных подгородных охотников (страница 4)
– Где же выводки-то? Где куропатки? – перебил Панкрата барин.
– А вот сейчас. Уж я наведу, наведу вас, Алексей Павлыч, имейте только терпение. Одно вот, что дождь, а куропатка, она дождя не любит. Эх, дождь-то зачастил! А ведь вы, барин, промокли, – сказал Панкрат.
– Да. Но что же из этого?
– И я-то промок. Конечно, мы к этому привычны, но главная штука та, что куропатка дождя боится. Зря идем. Лучше переждать дождик. Переждать и пообсушиться. Вон сторожка стоит. Тут можно.
– Знаю, знаю, к чему ты подговариваешься, – пробормотал барин.
– Эх, ваша милость! Нам бы только господам угодить, потому мы обязаны указать такое место, где господин обсушиться может. А здесь в сторожке сторожиха вашей милости и самовар поставит, и все эдакое.
Панкрат наклонился к уху барина и шепнул:
– Здешняя сторожиха и коньяк для господ охотников держит. Право слово, держит. Привозят им его, а они для господ…
Барин улыбнулся:
– Веди, веди к ней. Что уж с тобой делать!
– Да я не для себя. Видит Бог, для господ.
Панкрат посвистал собаку и повел барина к почернелой сторожке, выглядывавшей из-за молодых деревьев.
А дождь так и сеял, как сквозь сито.
В пригородных местах
– Ты что же, хлебопашество-то уж совсем бросил?
– Какое, вашескоблагородие, у нас тут хлебопашество! Посеешь с Божьим благословением зерно, а уродится, прости господи, с позволения сказать… Да что тут! И говорить не стоит!
Тщедушный мужичонка с красными, воспаленными глазами и с плюгавенькой бородкой травками махнул рукой, потом затянулся окурком папиросы и сплюнул сквозь зубы длинной слюной. Одет он был в линючую ситцевую рубаху, замасленную жилетку без пуговиц, на голове имел коломянковую грязную фуражку, а босые ноги его были облечены в старые резиновые калоши.
– Что ж, земля у вас очень плоха? – спросил охотник, тучный пожилой мужчина в приличном охотничьем наряде, сидевший на кочке и отиравший красным фуляром обильный пот, катящийся с его лба.
– Земля-то? – переспросил мужичонка. – Да не то чтобы она была плоха, а навозу нет… А без навозу сами знаете… Да и не то чтобы навозу совсем не было, а нет, не стоит пригородному мужику с хлебопашеством вязаться. Хлопот не стоит.
– Стало быть, твой надел под лугом?
– Зачем ему быть под лугом! Я его арендателю за восемь рублей сдаю.
– А ему-то все-таки стоит вязаться?
– Ну, он мещанин. Он дело другое… Он торговый человек. Ноне даже так, что хочет записаться в купцы. Он овес сеет. Он у многих у наших тут наделы снял.
– Стало быть, имеет барыши?
– Еще бы не иметь! Богатеет. Народ, сударь, у нас тут голодный, пропойный, за зиму-то с охотниками пьют, пьют, разопьются – свои достатки пропивать начнут. А весной охоты нет, господа не наезжают, голодно, выпить не у кого и не на что – вот они к нему и идут… Ну, он их сейчас пахать, сеять и три гривенника в зубы. Больше у него и платы нет. Ну, задешево в отличном виде все и обработают.
– Он торгует чем-нибудь, этот мещанин?
– Почта у него земская. Ну, лавочку имеет. Иной раз деньгами-то и не дает. Хочешь, говорит, пять день отработать за жилетку или там десять день за сапожный товар?
– Да голодному-то человеку зачем же жилетка или сапожный товар? Ведь от них не откусишь.
– А продать можно. Сапожный товар сейчас сапожнику, жилетку-то писарю волостному, либо… Да ему какое дело! Ему до этого дела нет, что от жилетки не откусишь, а коли к нему кто приходит и просит – он сейчас и говорит: «Вот, – говорит, – тебе жилетка, а денег у меня нет». Ну, двугривенный-то, пожалуй, и даст.
– И работают?
– Да ведь что ж поделаешь! Я сам раз за гармонию четыре дня у него работал, а потом ее на кирпичный завод порядовщику продал.
– На своем наделе работал? – интересовался охотник.
– На чужом и на своем. Пришлось так, что и на своем.
– Так ты бы, не сдавая своего надела, сам его и обрабатывал.
– Эх, сударь! Куда мне с овсом, коли у меня лошади нет, а только одна корова? Корову овсом кормить не станешь. Да и семян нет. Ведь сеять овес, так семена надо. Нет, нашему брату не сподручно. Мы и корову-то ноне по весне с женой продали.
– Зачем же это? Ведь корова – кормительница и поительница.
– Какое кормительница! Да и как ее держать, коли сена нет? Ему же, этому самому мещанину, и продали. Корове, ваша милость, сено нужно, месятка…
– Ну, что ж из этого? Молоко продал – сено и месятки купил.
– Ей-ей, ваша милость, не стоит вязаться. Тут у нас господа охотники наезжают, так они молоко не требуют. Они водку пьют, пиво. Да и за коровой тоже ходить надо. А уйдет баба зимой на облаву, так кто за коровой ходить будет? Мы с женой как два перста. Ни подросточков у нас, да и малых-то детей не бывало. A за облаву господа охотники каждой бабе по сорок копеек в день платят да еще водкой поят.
– Стало быть, у тебя теперь ни скота, ни хлебопашества? – интересовался охотник.
– Четыре куры при соседском петухе есть. Нынче две наседки цыплят вывели. Не желаете ли? Пять цыпленков еще отличных осталось. Вот супруге взаместо дичи и принесете, – предложил мужичонка.
– Ну, с какой стати! Цыплят можно и в Петербурге купить. И наконец все-таки я надеюсь что-нибудь убить сегодня.
– Ходить-то вы много не можете. Тучность эта самая у вас… Живот мешает.
– Да… А между тем от тучности-то да от живота я вот и хочу поосновательнее заняться охотой! Авось через моцион сбавлю.
– Да зачем их сбавлять-то? Тучность – это доверие, а живот – красота. Как круглый человек – сейчас ему доверия больше. Дозвольте, сударь, стаканчик из вашей фляжечки… Я вот все жду, что ваша милость присели и закусывать будете, а вы…
– Буду, буду… Только вот простыну – сейчас и начну. А то вспотел, так никакого аппетита. Ты не беспокойся, я тебе поднесу, – успокоил мужика охотник.
– Много благодарны вашей милости, – сказал мужик и даже облизнулся от удовольствия. – С килечкой? – спросил он.
– Нет, сегодня у меня с собой колбаса и сыр на закуску.
– Так, так… В постный-то день оно бы мне и нехорошо скором трескать – ну, да Бог простит.
– Ты и картошки даже себе не сеешь? – спросил опять охотник.
– Есть там малость на задворках – посеяна, да лебедой заросла. Баба копать ленится, а мне самому недосуг. Все с господами. Теперь вот охота началась. Вам рябины, ваша милость, не наломать ли на водку? Баба моя многим охотникам рябину для настойки поставляет. – Да ведь еще рябина не вызрела. Когда вызреет…
– Нет, я к слову только. А уж когда вызреет, то ни у кого не берите. Баба моя вам предоставит. Дайте ей заработать.
– Хорошо, хорошо. Стало быть, ты с женой только тем и кормишься, что с охотниками ходишь по лесам да по болотам?
– От их щедрот-с. Только тем и живы. Вот трех господских собак кормлю по четыре рубля в месяц, а от собак и сами сыты. Ну, господа поднесут с закусочкой… Это тоже. Баба моя на облаву ходит. Вот рябина… брусника-ягода… Грибы… Остыли? Закусывать хотите?
– Сейчас, сейчас.
– Нониче у вас, ваша милость, в фляжке какая?
– Лекарственная. Особый настой. Мне посоветовали от тучности.
– Так, так… А в прошлый раз, я помню, у вас на березовых почках была. И что за водка чудесная!
– Да, но она для меня нездорова.
– Березовая, сударь, почка от семи болезней…
– Только не от моей. У меня легкая одышка.
Охотник стал отвинчивать стаканчик от горла фляжки. Мужичонка предвкушал выпивку и облизывался. Охотник выпил, налил вторично и поднес мужичонке.
– Желаю здравствовать… – сказал тот и потянул водку.
Выпив два стаканчика, мужичонка повеселел, надвинул свой засаленный коломянковый картуз с разорванным козырьком на затылок и продолжал:
– А я егерь, прирожденный егерь, так зачем мне хлебопашество! Мне вот господин полтинничек пожертвует, чтоб его сопровождать, да водочки поднесет – с меня и довольно. И сыт, и пьян. Я господ уважаю, так зачем мне мужицкое занятие? Да и так будем говорить: теперича в наших местах ежели картошку посадить, то и то за нее полтину за мешок напросишься. Да и где семена? Без семян тоже не посадишь. Нет, не наше это дело. Наше дело при господах… Ружья только вот у меня нет, ружьем я поиздержался, а то вот я один глаз прищурил, бац – и прямо в цель. Я, бывало, всегда без промаха… Право слово… Только вот теперь что-то руки стали трястись.