Николай Лейкин – Воскресенье на даче. Рассказы и картинки с натуры (страница 15)
– Ха-ха-ха! Воображаю я вас в белом женском пеньюаре! – хохотал усач.
Поезд убавлял ход и подходил к следующей платформе. На платформе толпились отправляющиеся в город дачники и пришедшие их проводить жены и дети с няньками и мамками.
Поезд, убавив ход, стремится к дачной платформе. На платформе, среди отправляющихся в службу дачников, начинается прощание с пришедшими их проводить женами и детьми.
– Прощай, Пьер… – говорит бесцветная блондинка мужу, средних лет толстенькому и коротенькому человеку с бородкой, облеченному в пальто-крылатку, из-под которой выглядывает вицмундир с золотыми пуговицами. – Сегодня, стало быть, домой обедать не приедешь? – спрашивает она, чмокая его в щеку.
– Да ведь где же… если вечером в восемь часов комиссия, – отвечает муж, перекладывая с руки на руку свой портфель.
– Ах, как я не люблю, когда ты дома не обедаешь!
– Да ведь служба… Ты радоваться должна, что я назначен в комиссию. Потом получу что-нибудь из остаточных сумм за это.
– Ну, что! Крохи!
– Все лучше, чем ничего. Тебе зимой надо крыть меховую ротонду – вот на ротонду и хватит. Однако прощай… Надо садиться. Не подходи близко к вагонам, не подходи.
– Ты на последнем вернешься?
– На последнем. Прощай. Держи Шурку-то за руку. А то он как бы не сунулся.
– Простись с ребенком-то хорошенько. Ах, отец!
– Да ведь уж простился. Боже мой, как второй-то класс набит!
Толстенький и коротенький человек влезает в вагон и через несколько времени появляется у открытого окошка. Жена подходит к окну.
– Не подходи близко, не подходи… Сейчас поезд тронется, – говорит он.
– Не забудь привезти бисквит и ваксы, – напоминает она.
– Да, да… У меня записано.
– И обойных гвоздей…
– Записано.
– Выгляни-ка из окошка хорошенько.
– Что такое?
– Высунься. Я хочу тебе что-то сказать.
Муж выставляется в окно. Жена приближается к нему и шепчет:
– Будешь обедать в ресторане, так не пей много.
– Да что ты! Ведь у нас вечером комиссия.
– И прошлый раз была комиссия, однако от тебя как пахло!
– Да полно, матушка.
Звонок. Поезд тихо трогается.
– Бисквит, ваксы, гвоздей, пудры и шелковых шнурков для корсета! – еще раз напоминает жена.
– Знаю, знаю.
Толстенький и коротенький человек отходит от окна и садится.
– Все комиссии супруги правите? – спрашивает его высокий тощий брюнет, укладывая в сетку пакет, завернутый в газетную бумагу.
– Да ведь нельзя, знаете. Здесь в дачных местах ничего нет. Я даже себе табаку богдановского на папиросы вчера найти не мог.
– Да, вот и мне жена поручила зайти к портнихе и снести ей вот этот спорок. Хорошо, что сегодня останусь в Петербурге до последнего поезда, а то бы и не успеть. Портниха ее живет на Песках в Слоновой улице.
– Ах, и вы остаетесь до последнего поезда? – спрашивает толстенький коротенький человек.
– Нельзя… Надо проветриться и европейским человеком стать, а то в здешних глухих местах живешь, так эфиопом сделаешься, – отвечает высокий брюнет. – Никого, кроме нянек с ребятами, не видишь. Думаю после службы пообедать у татар на Черной речке, а потом в «Аркадию»…
– Комиссия? – смеется толстенький человек.
– Да, конечно же, комиссия. Иначе как же нашему брату, семейному человеку, на весь вечер отлучиться?
– Ха-ха-ха… И у меня заседание комиссии. Как хотите, а ведь без этих комиссий на даче просто одурь возьмет.
– Ха-ха-ха-ха! И все-то мужья на один покрой!
– От того, что все от одного праотца Адама. А только доложу вам, что иногда и ложь во спасение. Ну, что бы было хорошего, ежели бы я ей прямо сказал: еду, мол, проветриться в Зоологический сад? Сейчас ревность, попреки. А так сохраняешь домашнее спокойствие.
– А вы сегодня куда думаете махнуть?
– Да хоть куда-нибудь, только бы не слышать этого пищания ребятишек. А то ведь у меня дома и в дудки, и в барабаны, и в трещотки… Один кричит: «Папенька, покачай меня на качелях»; другой кричит: «Прокатай меня в тележке»; третий…
– А у вас сколько?
– Пятеро. Да вот в сентябре еще жду. Нынче из-за этого надо пораньше в город переехать.
– Ой, ой, ой… Пятеро и шестого ждете. Нет, у меня только четверо, и никого я не жду, а и то считаю, что много.
– По-немецки надо жить, у немцев поучиться. Немцы как-то умеют… Немец скажет: довольно троих. Смотришь – только трое и есть.
– Аккуратный народ. Послушайте… Приезжайте в «Аркадию» к девяти часам. Веселее будет. Выпьем какого-нибудь месива в кувшине. Теперь уж ягоды есть.
– Я обещал Михаилу Андреевичу Дукатову пообедать вместе с ним, так уж не знаю, как он…
– Тоже комиссия?
– Само собой.
– Ну, так вот и Дукатова склоняйте в «Аркадию». Ложу в складчину возьмем. Со мной будет Куролесов. Он нас познакомит с дамами. У него все садовые дамы знакомые.
– Запутаешься и на поезд опоздаешь.
– А велика беда? Ну, телеграмму жене пошлете, что так и так, за поздним временем…
– С ума сойдет, крышу с дома снимет, бесновавшись.
– Приучать надо. А в крайнем случае возьмем в складчину троечную коляску и в коляске… Ведь обратно-то всем по дороге.
– Это еще хуже. Начнет меня бранить, что на коляску деньги бросил. Надо на поезд поспеть. Да я поспею.
– Так будете в «Аркадии»?
– Я думаю. Куда же иначе-то? Куда ни поезжай, а в «Аркадии» будешь.
– Чего вы с обузой-то этой таскаетесь? – Тощий брюнет кивнул на портфель.
– Нельзя… Это внушительнее. Отвод глаз делает, – отвечал толстенький человек.
– Поди, ведь старые газеты?
– Все тут. А на обратном пути он у меня служит складочным местом для закупок. Ведь вот сегодня ночью надо привезти гвоздей, бисквит, ваксы, шнурков…
– Послушайте… Тогда уж и пообедаем вместе. Приезжайте к пяти часам в ресторан на Черную речку. Знаете?..
– Хорошо, хорошо. Как не знать…