Николай Лейкин – Воскресенье на даче. Рассказы и картинки с натуры (страница 11)
– Певица! Виртуозка, черт тебя дери!
Рояль умолк. Пение кончилось.
– Что такое? Что вам? – послышался с верхнего балкона женский голос.
– Нельзя ли пощадить вашим пением! – понизил свой голос отец семейства.
– То есть вы хотите, чтобы я прекратила петь? Но ведь это мой хлеб, я учусь.
– Кто таким манером хочет себе хлеб добывать, тот должен добывать его в лесу, а не в дощатой даче около соседей. Помилуйте, собаки даже воют.
– Так вы лучше отколотите ваших собак. Я сама на вас в претензии. Собаки мне мешают учиться. А вы нарочно их поддразниваете.
– Ну, уж это ты врешь! – завизжала жена отца семейства.
– Как вы смеете мне «ты» говорить! Нахалка! Я вот вашу собаку кипятком отпарю, если она будет мне мешать петь.
– Ну, это-то уж вы ах оставьте! За это я вас на казенные хлеба упрячу! – закричал отец семейства.
– Как? Меня? Генеральскую дочь? Дочь генерал-майора? Невежа! Грубиян!
И началась перепалка. Верхняя жилица и нижняя семья переругивались добрые десять минут. Наконец наверху раздался плач, и мало-помалу все утихло. Отец семейства сидел на балконе и тяжело вздыхал.
– И это дачный покой, черт его возьми! – говорил он.
– Барин! А барин! Вставайте! – стонет утром около дверей спальни горничная и стучит половой щеткой о дверной косяк.
– Сейчас… – невнятно откликается из-за запертой двери мужской голос.
Горничная начинает мести пол, передвигает мебель, умышленно хлопает балконною дверью, но в спальной тихо. Барин и не думает вставать.
– Барин! А барин! Вставайте! Пора уж ведь… – опять начинает горничная.
– Встаю, встаю, – слышится из-за двери. – О-о-охо-хо!
В спальной опять тихо. Горничная снова приступает:
– Барин! Алексей Павлыч! Ведь опять проспите и будете сердиться! – кричит она.
– О-хо-хо-хо! Который час?
– Да скоро уж семь.
– Неужели? А самовар готов?
– Давно на столе.
– О-хо-хо-хо.
И опять в спальной умолкает. Часы бьют семь. Горничная роняет стул и кричит в спальню:
– Барин! На службу опоздаете! Ведь уж восьмой час. Барыня! Анна Алексеевна! Да побудите хоть вы их. Они вас все-таки хоть испугаются.
– А? Что? Кто там? – спрашивает из спальной женский голос.
– Я… я, Матрена. Бужу барина, но они никак не встают, а потом браниться будут, что их не разбудили.
– Алексей Павлыч! Да что ж ты спишь? Ведь тебе ехать пора! – будит уж в свою очередь жена мужа.
– Третий раз их бужу и все без толку, – присоединяет свой голос горничная. – А потом меня же ругать будут, что не разбудила.
– Вставай, Алексей Павлыч, что это, в самом деле, не можешь проснуться!
– Встаю, встаю! О-хо-хо-хо-хо! Боже мой, как голова тяжела!
– Меньше бы по гостям шлялся. Шутка ли, вчера до двух часов у Ивана Егорыча… – пилит его жена.
– Да ведь уж только и утешение в эту погоду, что повинтить. Матрена! Какая сегодня погода? – кричит он горничной. – Кажется, дождь?
– Дождь как из ведра, и только сейчас немножко перестал.
– О господи! Вот наказание-то! Неделю целую льет.
– Да уж в Самсоньев день начался, так смело ждите на три недели.
– Типун бы тебе на язык.
– Да ведь уж примета такая. Я-то тут при чем? У меня вон даже над кроватью сегодня ночью с потолка капало. Я уж передвигалась и таз под капель подставила. Сенокос-то теперь у кого, так как плачутся. Не замолили Самсонья-батюшку.
Всклокоченная голова барина выглядывает из-за двери и берет стоящие у двери только что вычищенные сапоги.
– Не просушила сапог-то, – бормочет он.
– Да на чем же просушить-то? Ночью пришли из гостей. Ведь уж плита была остывши.
– Я говорила тебе вчера, что не следовало на этот проклятый винт шляться, – шпигует барина жена.
– Слышали уж, слышали! – откликается тот. – Матрена! Пальто-то мое непромокаемое высохло ли?
– Откуда же ему высохнуть! – говорит горничная.
– О, жизнь треклятая! Во все мокрое должен одеваться. Анна Алексеевна! Смотри-ка, сорочка-то крахмальная… Вся, вся отсырела… Ну, и сапоги на ногу не лезут!
Барин кряхтит.
– Надень другие… – советует барыня.
– Другие прорвавшись. А новые проклятый сапожник третью неделю сделать не может.
Опять кряхтение.
– Надел… наконец, – бормочет он. – Батюшки! Да и платье совсем сырое! – Матрена! Заварила мне чай?
– Даже перекипел уж. Вставайте, барин. Половина восьмого. Соседский барин побежал уж на железную дорогу.
– Налей мне стакан чаю, и пусть остынет, а то я обжигаться буду.
Слышен всплеск воды. Барин умывается. Горничная продолжает убирать комнату и сквозь дверь рассказывает:
– Соседский студент поехал давеча на велосипеде и вернулся, а коня в поводу ведет. Завяз со своей машиной у нас в улице. Так и не мог выехать. Грязища – страсть. Кухарка пошла за молоком в калошах, стала переходить улицу и калоши в грязи завязила. Вернулась с молоком и калоши в руке несет.
– Господи! А мне полторы версты до железной дороги шлепать по эдакой грязи! Когда же это все кончится! – вздыхает тяжело барин. – Аннинька! Ты не встанешь меня проводить? – спрашивает он жену.
– Зачем же я буду вставать в эдакую погоду? Уйдешь без проводов, – отвечает жена. – Ты вот что… Ты зайди к портнихе и привези Лизино платье.
– Матушка, хоть на время ненастья-то освободите меня от поносок!
– Да ты никак с ума сошел! Девушка и так вся отрепалась. Прикармливаем медицинского студента, а ей не в чем порядочном даже показаться. Непременно сегодня платье привези. Оно уже третьего дня было готово. Студент хороший, выпускной. К Рождеству курс кончает. Одними варениками к ужину и сосисками с капустой ничего не возьмешь. Надо и девушку лицом показать.
– Пустое это дело, кажется.
– Как пустое? Лиза ему уже грудь к малороссийской рубашке гладью вышила.
– Да она-то вышила, а он-то…
– Ну, вот его и надо ловить. Да вот еще что… Привези мне двадцать фунтов сахарного песку для варенья.
– О господи!