Николай Лейкин – Стукин и Хрустальников. Банковая эпопея (страница 3)
– Как неприятно? Даже очень приятно…
– Ну, то-то… Ах да… Он обещался быть и посаженым отцом невесты, и, кроме того, отцом крестным будущих детей. На ребенка две тысячи… – перечислял все выгоды управляющий. – Так согласны? – спросил он.
– Право, уж не знаю, Иван Алексеевич… – заминался Стукин.
– Вы глупы, Парфенов… Я вас считал умнее.
– Стукин-с.
– Ну, Стукин. Для глупости что Стукин, что Парфенов – все одно. – Управляющий начинал сердиться. – Чего вы пепел-то папироски на пол сорите? Пепельница есть… – возвысил он голос.
– Виноват-с, – отвечал Стукин и погасил папироску.
– Ну-с, можете идти. И дайте мне завтра решительный ответ.
– Слушаю-с. Я полагаю, что я буду согласен.
Стукин поднялся с места.
– Еще бы не согласиться! Ведь это только дурак какой-нибудь… Ну-с… В случае согласия будете перечислены на шестидесятирублевый оклад и получите пятьдесят рублей единовременного предварительного пособия, а не будете согласны, так у меня и кандидат на ваше место имеется. Идите.
Стукин поклонился, как-то съежился и задом вышел из кабинета.
Глава III
Налаживается
В директорской комнате «Общества дешевого торгового кредита» сидел сам директор Лавр Петрович Хрустальников, пыхтел и курил сигару, колыхая кругленьким брюшком. Перед ним в почтительной позе стоял конторщик правления общества Игнатий Кириллович Стукин. Плюгавенькая фигурка его на сей раз была облечена в черную сюртучную пару, несколько повытертую по побелевшим швам, и на шее был повязан темно-синий новый галстук. Сапоги, хоть и с заплатками, но были тщательно вычищены. Даже вечно торчащий вихор на голове был примазан гвоздичной помадой, запах которой сейчас же давал себя знать в комнате. Стукина только что сейчас ввел в директорскую управляющий правлением общества Иван Алексеевич Беспутнов.
– Сам я вам не нужен, Лавр Петрович? – спросил упр авляющий.
– Нет… Дайте нам маленький тет-а-тет с мосье… – Директор остановился, заглянул в лежащий перед ним лист бумажки и сказал: – С мосье Стукиным.
Управляющий юркнул за дверь.
– Стукин, Игнатий Кирилыч… – продолжал директор, взглянув снова на лист бумаги, и прибавил: – Простите, мой милейший… Имена и фамилии – это мое несчастие… Никогда не могу их удержать в памяти. В лицо-то вас я уже давно знаю, давно заметил, года три-четыре наблюдаю вас как прилежного работника, всегда усердно…
– Я служу в правлении всего только второй год, – перебил его Стукин.
– Второй? Неужели? – вскинул на него глаза директор. – А мне казалось, что вы уже у нас лет пять трудитесь… Ну, все равно. Так вот-с, Игнатий… Знаете что? Я вас буду называть просто мосье Стукиным. Надеюсь, что вы мне это позволите.
– Сколько угодно, Лавр Петрович… Неужели я?..
– Так вот-с что, мосье Стукин… Надеюсь, Иван Алексеевич передал уже вам всю суть дела, иначе бы я не имел удовольствия видеть вас перед собой. Да что вы стоите? Садитесь, пожалуйста.
– Ничего-с, Лавр Петрович, я постою…
– Садитесь, садитесь… Если уж я хочу вас приблизить к себе, то с какой же стати?.. Я хочу быть с вами sans façons[1]. Так Иван Алексеевич передал вам?
– Передал, Лавр Петрович, – отвечал Стукин, садясь на кончик стула.
– И вы изъявляете желание жениться на Матильде Николаевне?
– С удовольствием, Лавр Петрович, но я желал бы прежде все-таки познакомиться с Матильдой Николаевной.
Стукин слегка захихикал.
– Само собой, само собой… Я назначу день, и вы приедете к ней. Даже сам свезу вас к ней… Вы явитесь ко мне, я вас свезу и представлю ей. Раскаиваться не будете… Девица прекрасная, любезная, веселая… Я ее знаю чуть не с детского возраста… Конечно, капризы, свойственные всем женщинам, у ней есть, но какая же женщина без капризов… К тому же не скрою от вас, что она в таком положении… Она… У ней должен быть ребенок. Я потому говорю так с вами откровенно, что полагаю в вас найти просвещенный взгляд на вещи. Ребенок будет обеспечен. На ребенка в день рождения я положу две тысячи… Так вот-с… Да… Что я хотел сказать? Ах да… Относительно просвещенного взгляда на вещи. На ваш поступок я смотрю не иначе как на гражданский подвиг… как… Вы из любви к человечеству желаете дать имя ребенку… Женясь на Матильде, вы, так сказать, становитесь… Ну да вы меня понимаете… Судите сами, кто может кинуть камнем в эту женщину? Она увлеклась мной, она бросилась в мои объятия… Взгляд назад – и уже ошибка непоправима. Она привязалась ко мне… Конечно, я сам должен был бы поправить мою ошибку… Но как я могу это сделать? Я женат. И меня нельзя винить… Жена моя проживает всегда большую часть года за границей, а я один, один, как травка-былинка, один, как… – Директор заколыхал брюшком и начал отдуваться. Крупная, сочная нижняя губа его выпятилась. – Протяните мне вашу руку, Стукин… Вы благородный человек, – сказал он наконец, сам взял руку конторщика и пожал ее. – Я вам скажу, Матильда – это святая женщина. Вы увидите в ней друга, вы… Ах да… Я забыл вам сказать… Как только это все устроится, я вас сделаю своим домашним секретарем.
Стукин привстал и поклонился.
– Вы останетесь служить у нас в правлении, – продолжал директор, – но будете в то же время моим секретарем. Жалованья я вам положу шестьдесят рублей в месяц. Занятия самые ничтожные… Так, иногда по вечерам что-нибудь написать, куда-нибудь съездить по моему поручению. В правлении вы также будете повышены. Вы теперь сколько получаете?
– Сорок рублей, но господин управляющий уже обещал мне шестидесятирублевый оклад.
– Сто рублей будете получать. Даже со временем больше… – сказал директор, спохватился и прибавил: – Разумеется, ежели только вы сумеете понравиться Матильде Николаевне и состоится ваш брак с ней. Но я надеюсь, во всяком случае, ее уговорить. Повторяю, она капризна… Она видала много людей… Она бывала и за границей со мной, она объездила почти всю Европу, но все-таки вы можете ей понравиться.
– Вы мне, Лавр Петрович, скажите только, что они любят, – перебил его Стукин, – так я постараюсь…
– Она любит все прекрасное, все изящное, – отвечал директор.
– Может быть, стихи-с?.. Так я этого не умею. Иной, знаете, умеет это к каждому слову и кстати, а я…
Директор нахмурил брови и сказал:
– Какой вы глупый! Да что вы, ее за горничную считаете, что ли?
– Виноват-с, Лавр Петрович…
– Да как же… Вдруг вы эдакие слова! Стихами это только писаря с горничными разговаривают. Прежде всего вы должны держать себя при ней тихо, скромно.
– Помилуйте, да разве я смею в чужом доме?
– Потом я бы советовал вам обратить внимание на вашу внешность… Одевайтесь получше.
– Помилуйте, Лавр Петрович, из каких доходов? Я вот тут летом сшил себе серенькую парочку у портного, да и посейчас не могу ему уплатить.
– Я вам дам на костюм, сейчас дам… Вот возьмите семьдесят рублей и купите себе в магазине готового платья темненькую визитку, хорошие брюки и жилет. В этой паре вы и поедете со мной к Матильде Николаевне. Да не надевайте этого противного синего галстука, а наденьте простой узенький черный галстук. Да подстригитесь немножко. Зачем это у вас сзади такие космы? Все это надо долой. Также недурно бы вам и бороду обрить. Вы так будете несколько моложе. Усы и бакенбарды можете оставить.
– Слушаю-с…
– Так обрейте. Если бы еще у вас была настоящая борода, то отчего ее не оставить, а то у вас что-то такое, как бы молью выеденное. Да седину-то фиксатуаром черным покрасьте. Такой фиксатуар есть. Вот вам деньги.
– Премного вам благодарен, Лавр Петрович. Когда прикажете быть готовому, чтобы к ним ехать?.. То есть к оной даме…
– Да чем скорее, тем лучше. Вот, например, хоть бы послезавтра вечером.
– Я готов-с.
– Ну и отлично. Да преобразитесь же, смотрите, к этому времени. Ко мне вы можете явиться с портфелем. Будто бы с делами. Вы мой адрес знаете?
– Помилуйте… Кто же его не знает!
– Ну так ступайте и занимайтесь. До послезавтра. Да до поры до времени не хвастайте и никому не рассказывайте.
– Зачем же я буду рассказывать? Я понимаю-с.
Директор подал Стукину на прощанье руку и прибавил:
– Прощайте. Теперь я вижу, что вы благородный человек с возвышенными взглядами и враг предрассудков.
Стукин вышел из директорской комнаты далеко не таким, каким он вошел в нее. Обыкновенно как-то съежившийся, голову он теперь держал прямо и гордо. На губах сияла какая-то глуповато-таинственная улыбка, серые глаза косились то направо, то налево. Он походил на обтрепанного петуха, пожелавшего вдруг подраться. Вернувшись к своей конторке, он даже мурлыкал себе под нос какие-то куплеты.
– Вы были сейчас в директорской комнате? Что вы там делали, Игнатий Кирилыч? – спрашивали его сослуживцы.
– Хрустальников меня к себе призывал.
– Лавр Петрович? – удивились они.
– Да, Лавр Петрович. Что же тут удивительного? Мы с ним давно знакомы.
– Давно?
– Да лет пять.
– О чем же он с вами разговаривал?
– Ах ты господи! Да просто поручил устроить ему одно дело.
На губах Стукина мелькала какая-то таинственная улыбка. Он запер конторку и стал сбираться уходить, хотя еще занятия в конторе не кончились.