Николай Леонов – Приключения 1968 (страница 35)
— Так, так, ребята, — говорил он ровным голосом, — снаряды принесли… Молодцы… Так, так…
— Ну что уставились? — шепнул солдат в тельняшке. — Ты протирай, а ты мне будешь подбрасывать. Эх, ветоши нет! — Он сбросил рубаху. — Тяни!
Иванов рванул за рукав.
— Колесов! — сказал командир орудия.
Солдат в тельняшке схватил снаряд, подскочил к пушке и остановился, немного согнувшись, держа снаряд на весу. Ложкин тоже взял снаряд и, во всем подражая солдату, стал с ним рядом.
— Чуток подайся, — сказал солдат и озорно подморгнул. — Вот и вам дело нашлось!
К ровному воющему реву моторов в высоте примешался свистящий, надрывный звук.
Лейтенант махнул рукой, не отрываясь от прицела. Орудие с грохотом присело и выбросило дымящуюся гильзу. Солдат в тельняшке ловко сунул снаряд в зарядную камеру. Затвор закрылся, и пушка опять присела, с грохотом полыхнув в небо.
Ложкин посмотрел вверх, увидел две полоски, перламутровый круг посредине и невольно вдавил голову в плечи: пикировщик падал на пушку.
Солдат в тельняшке вырвал из рук Ложкина снаряд и крикнул что-то озорное и обидное. Ложкин схватил новый снаряд с плащ-палатки и встал так, чтобы быстрей, сноровистей передать его солдату в тельняшке. Больше он не смотрел в небо, поняв, что этого делать не полагается никому из расчета, кроме наводчиков. Его охватил захватывающий все существо боевой азарт солдата, идущего в атаку. Теперь могли пикировать на их единственную пушку все гитлеровские самолеты, а он так же бы подавал и подавал солдату в тельняшке снаряды и ждал, когда лопнет над головой «юнкерс».
Иванов, сидя на корточках, протирал обрывком рубахи снаряд и смотрел вверх, кусая губы. Он крикнул и ударил кулаком по колену, когда падающий на них «юнкерс» словно растаял в воздухе.
Вторая машина успела сбросить бомбы, но сделала это на большой высоте и тут же загорелась и упала в лесу.
Солдат в тельняшке выронил снаряд и, ругаясь, схватился за плечо. Ложкин подбежал со снарядом к открытому затвору, и неожиданно для себя ловко послал его в казенник, и отскочил, как это делал до него солдат в тельняшке.
Бомбы упали далеко от орудия, и на их разрывы никто не обернулся. Третий «юнкерс» с высоты пятисот метров открыл огонь из пулеметов, с четырехсот сбросил бомбы. Они взорвались под кручей. «Юнкерс» ушел в сторону и стал набирать высоту.
— Один остался! — закричал солдат в тельняшке и вырвал из плеча длинный, тонкий, зазубренный, как пила, осколок. Зажав на плече рану, он теперь с полным правом смотрел в небо. — Этот лихо идет, ох и хорошо! Эх, мимо!.. — Солдат в тельняшке заскрипел зубами от бессильной ярости, от сознания, что он ничего не может сделать этой крылатой смерти. С каким упоением он помчался бы сейчас ей навстречу и ударился грудью об нее, чтобы защитить, спасти товарищей!
Иванов тщательнейшим образом протирал снаряд. Он знал, что сейчас, через какой-то миг, раздастся последний выстрел и больше снарядов не понадобится: или Кешка собьет «лапотника», или «лапотник» накроет бомбами их, и все же он старался ни одной соринки не оставить на гладком прогонистом теле снаряда. Недалеко виднелась щель, узкая и глубокая. Иванов не глядел на нее, а тер и тер снаряд. Это было все, что он мог сделать сейчас для того, чтобы свою уверенность, силу передать другу и хоть чем-то помочь ему в эту страшную минуту. Пусть Кешка Степанов не видит его, занятый своим делом, но Кешка не может не почувствовать, что друг рядом, что он спокоен и готов разделить с ним его судьбу.
Последний, четвертый «юнкерс» вел знаменитый фашистский летчик. На его счету было немало снесенных переправ, взорванных эшелонов, разбитых батарей. Остзейский барон, потомок крестоносцев и рыцарь Железного креста с дубовыми листьями. Воинское счастье еще ни разу не изменяло ему. С тупоумной искренностью он считал себя сверхчеловеком, его уверенность в недосягаемом превосходстве над «низшими расами» и особенно хорошая машина до сего времени спасали его. Ко всему этот краснолицый рыжеусый пруссак был хитрым убийцей. Он нашел угол пикирования, при котором, по его расчетам, в него нельзя было попасть людям, деморализованным его ревущей, отвесно падающей на них машиной.
Лейтенант Степанов разгадал хитрость фашиста, как разгадывал хитрость зверя в сибирской тайге. И устрашающая машина, сама выходившая из пикирования, как только летчик сбрасывал бомбы, разлетелась на тысячи кусков от меткого выстрела русского солдата. В синем небе ветер уносил на запад смрадное облако.
Лейтенант Степанов еще несколько секунд глядел в прицельную трубку, слушая, как, жужжа, летят и шлепаются о землю остатки машины. Выпрямился, откинул рукой волосы со лба. Подал команду: «Отбо-ой!» — и спрыгнул на землю. Увидав Иванова, он прищурился, глаза его радостно блеснули.
— Не может быть! Ванятка! Откуда ты?
— Ну, командир! Я у него в расчете работаю, а он еще спрашивает!..
Они обнялись.
Лейтенант Степанов сказал:
— Ну спасибо, вовремя зашли!
— Совсем случайно. «Языка» отводили в дивизию, а тут почтальон говорит: «Твой Степанов вон на горке». Дай, думаю, зайдем… Устал? На закури, из дому на той неделе получил. Кури, ребята! Табак — мухи дохнут.
Никто не улыбнулся шутке. Ложкин перевязывал раненого. Солдаты пили воду прямо из двадцатилитровой канистры, обливая грудь, и садились на станины пушки усталые, присмиревшие, как наигравшиеся дети.
II
Николай Леонов
ПРИСТУПАЮ К ЗАДЕРЖАНИЮ
Глава первая. Шифротелеграмма
«Москва. Уголовный розыск.
Готовы встрече. Подтвердите вылет знакомого».
Глава вторая. Приезд
Казаков сбежал по трапу самолета, остановился и медленно, с хрустом потянулся. Ему хотелось петь, кричать, танцевать. Он едва удержался, чтобы не пуститься в пляс прямо здесь, на шероховатых плитах аэродрома.
— Можешь ты хоть в отпуске не суетиться? — услышал он мужской недовольный голос.
— Витенька, скорее, опять мы будем последними, — причитала маленькая женщина, которая одной рукой тянула говорившего за рукав, а другой прижимала к груди многочисленные свертки.
Казаков сочувственно посмотрел на мужчину, по-мальчишески поддал ногой маленький камешек и, засунув руки в карманы брюк, неторопливо пошел к зданию аэровокзала.
Пусть только две недели, но он будет отдыхать, как ему хочется. Казаков получил чемоданы и, насвистывая привязавшуюся еще в Москве мелодию, вышел на площадь.
Он смотрел на своих суматошных попутчиков, которые дружно осаждали несколько такси. Водители стояли около машин, оценивающе разглядывая претендентов. Потом, видимо, сторговавшись, лениво обходили машину и открывали багажник. Отпускники запихивали вещи и рассаживались сами. Наконец последняя машина, грузно осев на рессоры, умчала свою добычу от аэровокзала. Казаков равнодушно посмотрел ей вслед. Начинать отпуск с пошлой схватки за место в тесной машине не хотелось.
Он подхватил чемоданы и зашагал в ресторан.
При входе в здание аэровокзала целовались две девушки.
— Вот и увиделись, Оленька! — услышал Казаков восторженный возглас.
Девушки сделали по шагу назад, окинули друг друга взглядами, быстрыми движениями поправляя прически.
— Ой, я тебя измазала! — Маленькая толстушка в голубом кителе Аэрофлота всплеснула руками и, приподнявшись на носках, стала тереть щеку подруге.
— Дико извиняюсь за нарушенный интим, — растягивая слова, сказал Казаков. — Но мне необходимо…
Подруги повернулись, как по команде, презрительно фыркнули и, не выслушав, что именно ему необходимо, перебивая друг друга междометиями, вошли в ресторан, поспешили в угол зала, где сидели четверо мужчин. Крепкие парни расстегивали форменные кители и бросали фуражки на стол с таким видом, будто пришли из Москвы пешком.
— Накормлю же я вас, ребята, — сказала одна из девушек, ловко поправляя скатерть и расставляя приборы. — Шашлык не берите…
Продолжения разговора Казаков не слышал, так как официантка нагнулась, и обсуждение меню продолжалось вполголоса. Ее подруга пересадила мужчин по своему усмотрению и уселась сама, удовлетворенно оглядывая мощное летное семейство.
Казаков сел за соседний стол, лицом к хозяйственной стюардессе. Он ощупал глазами ее плотную, полногрудую фигуру, широко улыбнулся, перехватив ее кокетливый взгляд.
«Не «Арагви» и даже не «Прага», — просмотрев более чем скромное меню, подумал он.
Развалившись на стуле, Казаков продиктовал нетерпеливой официантке заказ: икра, коньяк, бифштекс. Икру он не любил, пить в такую жару, да еще с утра, не хотелось, в бифштекс в этом ресторане он не верил. Но нужно же было как-то отпраздновать начало новой жизни, к которой он готовился несколько лет.
Человек сам творец своего счастья! Эту формулу Казаков старался выполнять всегда — или по возможности.
Он чуть расслабил узел галстука. Теперь можно позволить себе быть нетерпеливым. Медленно потягивая ароматный коньяк, он в который уже раз заново составлял расписание предстоящего отдыха.
Казаков вынул из кармана маленький календарь и пересчитал дни до числа, обведенного в календаре карандашом. Хоть слева направо, хоть справа налево — все равно десять. Потом придется забыть и море, и пальмы, и даже девочек…
Компания за соседним столом, возбужденно обсуждавшая важную проблему — выпить или нет, мешала сосредоточиться.