Николай Лебедев – Всемирный следопыт, 1927 № 10 (страница 17)

Я не мог уйти оттуда. Моя жена была больна. Ее лечил судья из Пхинго, — тот самый, у кого такая большая собака. Он требовал за лечение много денег и говорил, что, если он их не получит, то его собака передавит всех наших кур. Я бережливо копил медные монетки и каждую неделю относил их судье. Он всегда ругался, говорил, что мало, и бил меня палкой, а я становился на колени и просил его простить меня — ведь моя жена была больна…

…Спереди на плот надвинулся далеко вдававшийся в реку темный мыс. Плот царапнул по дну, слегка стукнулся обо что-то углом и, чуть повернувшись, поплыл дальше… Старик продолжал:

— Но вот она умерла… Судья сказал, что она должна была умереть. Зачем же он брал деньги? Я пошел к хозяину и попросил его отпустить меня, чтобы похоронить мою жену.

— Ты не раб, — сказал он, — иди, но ты мне делаешь большой убыток и должен за него заплатить.

— О, господин мой, — ответил я, — я готов тебе отдать все. Если хочешь, отрежь у меня руку — я ничего тебе больше не могу дать.

— Врешь, старик! — Закричал он. — у тебя есть слон.

Мой Бо! Сын мой, сын мой, — я так любил моего Бо! Когда умерла жена, у меня никого не осталось — только Бо. Но хозяин позвал солдат и сказал, что ему некогда: или я должен оставить ему Бо, или итти на работу и не хоронить жену, а за то, что рассердил господина, меня солдаты высекут. Что я мог делать? Я не мог оставить жену, не похоронив ее. Я оставил Бо хозяину и ушел… Солдаты меня все-таки высекли…

Я похоронил жену. И потом я пошел обратно. На Иравади я пришел вечером, когда было уже темно и все спали. Я тоже хотел уснуть, но вспомнил моего Бо. Я так соскучился по нем, мне так захотелось его сейчас же увидеть, тихонько поговорить с ним, погладить его, моего Бо… нет, уже не моего — чужого Бо. И я пошел туда, где стояли слоны. Я долго ходил в темноте, щупал слонов, но Бо никак не мог найти. Я наступил в темноте на спящего сторожа, разбудил, его и меня схватили…

Сам господин захотел видеть и наказать меня. Меня привели к нему.

— Признавайся! — закричал он. — Ты хотел украсть слона, который тебе больше не принадлежит, а, может быть, еще и других слонов! Признавайся!

Я молчал. Я ничего не сказал этой собаке. Моя жена умерла, Бо у меня отняли. Мне больше нечего было терять. Я молчал. Тогда он взял большой кнут и ударил меня. На конце кнута была железная колючка. Ты видишь, что эта колючка сделала со мной…»

— Ну и что, старик, что дальше? — нетерпеливо спросил Ю, видя, что Нэ замолчал.

— Что дальше, сын мой? Ничего! Я упал. Думали, что он меня убил и снесли в лес, к болоту, куда относили мертвых. Там всегда летали стаи орлов-стервятников, пожиравших трупы. Они бросились на меня, но я был жив, я боролся с ними несколько часов, они хотели выклевать мне глаза, но я уполз с того места, пролежал два дня в кустах, весь в крови, весь липкий, и потом ушел вниз по реке… Вот и все, сын мой.

Нэ кончил. Ю сидел некоторое время молча, смотря широкими, удивленными глазами, и вдруг, схватившись за голову, с криком: — Старик! Старик! — рыдая упал на бревна плота…

Скоро должно было взойти солнце. По лесу и по реке проносились сотни и тысячи шорохов, шуршаний, мягких, осторожных шагов, чуть слышные всплески воды — все это сливалось в один, общий напряженно-тихий звук. Казалось, что лес дрожит и волнуется, слушая расе саз старого плотовщика.

Течением плот завлекло в камыши, и они, расступаясь, шуршали и перешептывались сухим, ломким звуком.

Оба плотовщика лежали у потухшего костра.

Внезапно Ю вскочил на ноги, бросился к старику и стал сильно трясти его за плечо.

— Старик, проснись, старик! — кричал он. — Скажи мне, старик, сколько вас было там, в долине Зеленого Глаза?

Нэ не спал. Он удивленно посмотрел на своего молодого друга.

— Сколько нас было? Зачем тебе это, мой сын? Нас было столько, сколько бывает жителей в шести больших селах. Ложись и спи!

— В шести больших селах! — Ю стоял, сжав кулаки, и глаза его горели В шести больших селах! Трусы, подлые трусы! Вы испугались десяти солдат и одной двуногой собаки! Вы не осмелились вздернуть их на первом дереве и трупы отдать на растерзание орлам-стервятникам?!.

С перекосившимся от ужаса лицом Нэ вскочил на ноги.

— Замолчи! Замолчи, Ю! — хрипло шептал он, оглядываясь на берега, на бесстрастный, но жуткий, упорно ползший назад лес. — У тзуте[28]) везде есть уши… Замолчи, безумец, ты погубишь и себя и меня!..

Но Ю не умолкал.

— Трусы! — продолжал греметь он. — Все трусы, и ты, старик, тоже трус! Вы все только и умеете, что ползать на коленях! Жалкие черви!..

И долго еще над рекой, чуть подернутой предутренней желтизной, метались два голоса. Один — смелый, молодой, задорный, — он призывал к борьбе, к жизни, к свободе, — другой — хриплый, тревожный, полный просьбы и страха — умолял о молчаньи, грозил, заклинал…

Если подняться на галлерею самой высокой башни Кионга[29]) в Тленгу-Мьо[30]), той башни, на крыше которой сцепились в ожесточенной схватке уродливые одноглазые пятиногие чудовища, и повернуться лицом на запад, то панорама, которая предстанет перед глазами зрителя, будет одной из красивейших в Бирме.

От самой башни вниз к реке спускается роскошный монастырский фруктовый сад. Зеленые, желтые, ярко-красные плоды живописными пятнами просвечивают сквозь густую зелень листвы и наполняют воздух легким, приятным ароматом. Аккуратно расчищенные дорожки, посыпанные песком, петлями вьются между деревьями, и то появляются, то исчезают. За высоким каменным забором, охраняющим покой погруженных в «самосозерцание» молчаливых последователей Будды, украшенным теми же странными чудовищами, что и конек башни, — плавно и широко течет величественная река Иравади.

Густые леса обрамляют ее. Кажется, что деревья, глядя в чистые воды Иравади, толкают друг друга, отпихивают, и передние, под напором задних, вот-вот совсем упадут в воду.

По берегу рассыпалось селение. Хижины стоят на отдельных расчищенных лужайках, далеко друг от друга. Все они на сваях, и построены они из бамбука и покрыты пальмовыми листьями. На реке неподвижно застыли несколько рыбацких лодок. Вода настолько спокойна, что даже отсюда, сверху, видно, как в ней переливаются отражения лодок.

За селением опять лес. Он поднимается все выше, становится все синей, окутывается дымкой и, совсем на горизонте, вид замыкают внушительные Араканские горы.

Легкий ветерок несет с гор прохладу, и в то время, как внизу, на реке, стоит удушливый зной, здесь, на галлерее монастыря, дышится легко и свободно. Нет здесь и докучливых насекомых, и поэтому младший ученик, послушник П’га-Т’гена-Байнга, посланный на башню, был очень доволен своей миссией.

Он уселся на перила галлереи и, закинув голову, прислонился к колонне. Потом, прислушавшись и оглянувшись, опасливо вынул из широких складок монашеской рясы трубку, набил ее табаком и, стараясь не шуршать спичками, закурил. Он знал, что, если бы братья монахи поймали его за этим занятием, он был бы жестоко наказан.

Так он просидел неподвижно около часу, лениво поглядывая на воды реки. Но вот из-за поворота реки медленно показался большой плот. Послушник торопливо спрятал в карман рясы трубку, спички, отряхнул руки и быстро побежал по крутой лестнице вниз. Проходя длинным коридором, уставленным по обе стороны сонными фигурами Будды, он скорчил гримасу и показал язык самому жирному и самому сонному Будде.

В полутемную комнату настоятеля послушник вошел степенно, со скорбным выражением лица, бесшумно ступая мягкими туфлями.

— Учитель! — смиренно обратился он, поклонившись, к толстому, заплывшему человеку, сидевшему на подушках посреди комнаты, и, торжественно священнодействуя, вкушавшему персик.

— Учитель! По божественным водам Иравади спускается плот. Что прикажешь?

Учитель ответил не сразу. Он отложил персик, вытер руки атласным полотенцем, лежавшим у него на коленях, и что-то пошептал, с сухим стуком перебирая четки.

— Друг, — сказал он, наконец, слабым голосом умирающего, — пойди к нашему высокому гостю, благочестивому купцу, удостоившему нас своим посещением, и доложи ему. Если будет его воля покинуть нас, наполни самый большой его кувшин лучшим вином и проводи. Ступай!

Послушник поклонился.

— Подожди, друг, — снова застонал учитель, — спусти вторые цыновки: сегодня невыносимое солнце…

Осторожно ступая между подушками, послушник закрыл шторы. В комнате стало совсем темно. Уходя, он случайно рукавом задел Будду, стоявшего на тумбочке у двери. Фигурка покачнулась и чуть слышно стукнула по подставке…

— Ты будешь молиться подряд две ночи за оскорбление всепрекрасного! — раздался в темноте голос учителя, и на этот раз совсем не слабый, а, наоборот, очень твердый и строгий…

Купец Фа был в монастыре проездом из Тьен-Ни (маленький городок на севере Бирмы) в Рангун. Когда-то Фа сделал большой денежный подарок монастырю за то, что тот помог ему приобрести прекрасную плантацию в здешних местах. Монахи, во главе с настоятелем монастыря, надеялись, что и в будущем Фа не обделит их своими милостями, и поэтому приняли его очень радушно. Купец Фа отдыхал в монастыре вот уже четвертый день.

Молодой послушник нашел его сидящим в саду на скамейке.

Одежда Фа представляла причудливую смесь туземного с европейским: на длинную белую рубаху с широким воротом был надет незастегнутый сюртук; брюки его были завернуты выше колен, открывая жирные волосатые ноги, а на голове высился огромный цилиндр, украшенный сбоку причудливым цветком.