Николай Лебедев – Всемирный следопыт, 1927 № 10 (страница 11)

Бийн вышел вместе с Робертсоном, взобрался на капитанский мостик, огляделся кругом, чтобы определить, какая будет погода, и направил корабль на остров Фрэнсис. Робертсон принял вахту, а Фаргус, как только ему сообщили о состоявшемся решении, сейчас же ушел в свою каюту.

Робертсон был очень неглупым человеком, но невероятно упрямым. И раз уж он пришел к какому-нибудь выводу, то отказаться от него ему было очень трудно. Будь его воля, Робертсон ни за что не свернул бы с курса и не рискнул бы отойти ни на йоту от того, что стояло на бумаге.

Робертсон, как и Бийн, мог рассуждать вполне здраво, но от Бийна он отличался полным отсутствием, или, вернее, недостатком воображения. Вот то, что непосредственно лежало перед глазами, это он видел хорошо и, шагая по площадке капитанского мостика, он все подсчитывал в уме, сколько будет потрачено лишнего времени и сколько будет напрасно сожжено угля из-за той петли, которую они сейчас делали.

Время и уголь были для него ценностями, принадлежавшими владельцам судна, и, как он не мог бы украсть золотые часы у мистера Клайда, старшего из этих владельцев, так точно не считал для себя возможным украсть и какой-нибудь день из времени или какую-нибудь тонну из угля. Все, что происходило сейчас, действовало ему на нервы.

Когда третий офицер судна, Амброз, вышел, чтобы занять вахту, он по лицу Робертсона догадался сразу, что случилось что-то неладное. Взглянув на компас, он увидал, что они вышли из курса. Он тоже, по-своему, был человеком прямолинейным и потому сейчас же задал вопрос:

— В чем дело? Почему мы держим курс на Бомбей? — Амброз крепко уснул еще в тот момент, когда застопорили ход машины, и потому ничего не знал о последующих делах. — Чего ради мы изменили наш курс?

— Об этом вы спросите нашего капитана, — ответил Робертсон. — Это дело его, а не мое. — Он повернулся и ушел вниз.

Тогда Амброз попытался обратиться за разъяснениями к рулевому. Старый Стивен, моряк с темным обветренным лицом, был по своему характеру не более общителен, чем тот руль, которым он правил; но на этот раз он оказался достаточно осведомленным и сообщил Амброзу, что знал сам.

— Видите ли, в чем дело, сэр, — начал он, не сводя глаз с компасной стойки, будто говорил с нею, а не с третьим помощником, и не отрывая рук от колеса. — Тут у какого-то острова крушение потерпели какие-то люди. Мы, значит, подобрали бакан с запиской и втащили на борт эту записку-то, ну а капитан полагает, что это в милях ста тридцати отсюда, от. нашего-то курса, значит, к востоку.

— Ничего себе… — проговорил Амброз, обращаясь наполовину к Стивену и наполовину к самому себе. — Бакан, говорите вы? Ну и что же, был на нем кто-нибудь?

— Да что вы, сэр! Ведь это не то что какой-нибудь порядочный бакан, на нем и кошке-то не поместиться. На нем, значит, мачты кусок прикреплен, а на ней записка-то эта самая. Записку взяли, а бакан так поплыл: на буксир его приняли.

Амброз задал ему еще несколько вопросов и, удовлетворившись разъяснениями, перестал и думать обо всем этом.

Еще не занялся день, а Бийн был уже на мостике. Вскоре к нему подошел Робертсон, и разговор зашел на тему о том, как красота и свежесть природы нередко заставляют человека забывать и неустройство современного мира. Они смотрели на небо, следили, как на нем погасали звезды, как восток сменял свой покров иссиня ледяной бесконечности на теплую лазурную гладь, и как на эту гладь набегали чередой золотистые розовые облака. Понемногу в морской горизонт стал врезаться верхним краем солнечный диск, и вся мачта судна и его старая желтая труба озарились золотым светом.

— Вот он — остров! — воскликнул Робертсон.

Вдали, за штирбортом[21]), горело под солнцем что-то, похожее с первого взгляда на огромный корабль, накрененный вздутыми парусами. Кругом — скалы, и ничего больше. В бинокль виднелась выглянувшая из моря верхушка подводной горы, одинокая, пустынная, каким бывает все, что окружает вулканы.

— Ну, не говорил ли я вам, — торжественно сказал Бийн. — Ведь вот же он, и могу только одно прибавить: если тут еще не было крушения, то все равно когда-нибудь оно должно случиться.

— Все может быть, — согласился Робертсон.

Бийн позвонил в машинное отделение. Шум винта усилился, и старый «Зундерланд», раскачиваясь, словно заторопившаяся тучная женщина, — побежал к намеченной цели. Пришел Фаргус и остался стоять на мостике, а Бийн и Робертсон пошли курить в каюту с морскими картами.

Бийн долго разглядывал карту и затем произнес:

— Тут до самого острова пойдет глубокая вода — больше, чем на милю, и пока мы идем прямо по направлению к берегу, то нечего и беспокоиться.

Вам бы надо немного погодя пойти вниз и сказать Вилльямсу, чтобы он приготовил несколько одеял. Если беднягам пришлось голодать, то их первым долгом необходимо будет согреть, а потом дать выпить чуточку брэнди. Если там случайно окажется какая-нибудь женщина, я уступлю ей мою койку. А сам устроюсь здесь.

— Ну, если бы это случилось, то я бы мог отдать ей свою каюту, — сказал Робертсон. — Если бы там оказалась женщина… — он не докончил. Он все еще относился с недоверием к предположениям Бийна, однако уж не так категорически не соглашаясь с ним, как раньше: впечатление страшной пустынности скал, виденных им в бинокль, подсказало ему то же, чем с ним поделился Бийн, когда говорил: «Если тут и не было крушения, то должно было быть».

А час спустя не нужно было уже и бинокля, чтобы убедиться, что это правда.

Здесь, к югу от острова Франсуа, море взбегало к самым утесам: предположения о крушении становились такими же Вероятными, как утверждение, что мрамор разобьет стекло. Все утесы были покрыты белыми линиями: так издали выглядели ряда лепившихся на них чаек.

Завыла сирена «Зундерланда», ответило эхо многократным повторением ее воя — и замерло. С криком, визгом и свистом взлетели вспугнутые чайки и, точно снежные хлопья, закружились в воздухе, а потом снова упали на свои места.

По команде Бийна «Зундерланд» пошел быстрее и начал круговой обход острова.

Все чаще и чаще стали виднеться беспорядочные расщелины и уступы в утесах, точно какие-то гиганты играли некогда здесь в кегли береговыми скалами; эта игра была особенно азартной и бешеной на северной стороне, за поворотом цепи скал. Тут утесы снижались— точно скот по тропинке к воде, они сходили к морю и стояли у берегов, сторожа волны. Вот здесь-то и произошло кораблекрушение.

Но кораблекрушение это произошло много лет назад. И кости скелета корабля, взнесенные давним ураганом на берег, были видны теперь на отмели и лежали здесь, словно обглоданные останки какого-то животного, от которых уже отлетел последний коршун с последним куском добычи. Боковые бревна остова корабля, похожие на ребра, еще лепились по сторонам киля, и улыбающийся день так и играл своим светом в пустых пространствах между ними: палуба, обшивка, мачты, руль — все исчезло. Недоставало только черепа для полноты сходства со скелетом мамонта!

Робертсон думал об одеялах и о брэнди, но вслух об этом ничего не сказал.

Опять заревела сирена, но никаких чаек она не спугнула с этого неприветного берега, и даже эхо вторило ей только глухим, как бы насмешливым откликом… Повеяло пустынностью — той самой пустынностью, что приходится родною сестрою жути, страху и безнадежности.

Бийн отдал команду рулевому и позвонил в машинное отделение, чтобы шли полным ходом. Потом, когда остров остался уже далеко позади, в безмятежной синей дали, блестя каймой белой пены, капитан приказал взять новый курс, а сам, вместе с Робертсоном, отправился в каюту для морских карт.

На капитанском мостике остался Амброз.

В каюте для карт Бийн налил в стакан воды, отхлебнул глоток, подержал его за щекой, а потом, точно найдя воду отвратительной на вкус, открыл дверь каюты и выплеснул все из стакана.

— Так-с, — проговорил он, ставя стакан обратно в стойку, — ну, что вы скажете теперь?

— Да, кажется, что мы маху дали, — ответил Робертсон.

— Остов корабля открыли! Подумаешь, какая штука! — начал опять Бийн, но теперь уже спокойнее, занявшись набиванием трубки. — Вздумали место кораблекрушения отыскать, ну вот и отыскали… Просто, точно судьба смеется над нами. И время потеряли, и курс свой бросили, а уж о затрате угля и говорить нечего. И для чего это все? Только для того, чтобы полюбоваться на эти ребра, вывороченные когда-то бурей на берег…

— Ну да что же особенно досадовать! — сказал Робертсон. — Что тут плохого, если мы взглянули на эти останки? Жаль только, что лет на пять опоздали оказать помощь. Как бы то ни было, но мы сделали все, что могли, и едва ли кому-нибудь на нашем месте удалось бы сделать больше.

Часа через два остров уже совершенно исчезла сменивший Амброза Робертсон увидал вдали за штирбортом какое-то крошечное пятнышко и какую-то громадную морскую птицу, кружившую над ним. Он проверил себя, взяв бинокль, и сейчас же послал вниз, в буфет, за Бийном.

— Ведь это же лодка там! — воскликнул Робертсон, когда капитан взбирался к нему на мостик.

Бийн наставил бинокль.

— Это они! — сказал он. — Ну, значит, я был совершенно прав! И уголь, значит, мы недаром потратили!

Он скомандовал переменить курс, а сам стоял и смотрел, как далекое крошечное пятнышко становилось все больше и больше.