Николай Кузьмин – Два очка победы (страница 78)

А сейчас? Начинать все снова?

Тогда, в Батуми, он часто просыпался по ночам и, приподнявшись на локте, подолгу смотрел на спящую жену (да, жену, потому что они обо всем договорились сразу же, едва он ее встретил). Все-таки она совершила героический поступок, решившись прилететь! Как ни рассуждай, а наплевать на тетку, перечеркнуть все сразу… Значит, чтобы быть с ним, ей пришлось что-то преодолеть, сломать и сделать выбор. Почему же они вдруг оказались порознь?

Он шел, помахивая небольшим чемоданчиком с уложенными кедами и тренировочным костюмом, шел, рассуждал и вспоминал.

Однажды — было это в первый их совместный год, Клавдия ждала ребенка, нервничала, а «Локомотив» летел, кажется, в Польшу на товарищеские игры — она, боясь остаться без него, одна, спросила: хочется ли ему самому улетать в такое время? Скачков, конечно, сразу понял, что крылось за вопросом. Клавдия страшилась приближающихся родов и почему-то цеплялась не за тетку Софью Казимировну, за него, за мужа. Она, кстати, знала, что он имеет право пропустить товарищеские встречи, — ничего страшного. Но сам-то он, один из основных в команде и капитан?

— Да как тебе сказать… — занудил Скачков, ломая в нерешительности пальцы.

— Только честно, Геш! — потребовала Клавдия.

Он пересилил себя и взглянул ей в глаза:

— Да, я должен.

В оправдание ему хотелось пуститься в объяснения о своих обязанностях перед командой, но он смолчал. Он видел: Клавдия ждала от него совсем не такого ответа. Она надеялась, что он поймет ее тревогу и сделает эту одну-единственную жертву… С минуту она сидела молча, потом сказала:

— Хорошо еще, что ты не врешь.

А он привык не врать. Он с детских лет усвоил правило (не обошлось, правда, без отцовского ремня): солгать легко вначале, зато потом бывает грязно, тяжко, — стыдно посмотреть в лицо, сказать же правду трудно, неприятно, и многим приходилось обижаться на него за его резкость, однако правда не бывает сладенькой, зато потом у человека на душе не остается никакой оскомины.

Тогда же, в его последний вечер перед отлетом в Польшу, Клавдия сказала, что он, как видно, счастлив лишь на поле, когда вокруг борьба, сражение, когда вокруг товарищи, соперники, и мяч стучит не умолкая, и не прекращается волнение трибун. В голосе ее Скачкову показалась ревность, непроходящая устойчивая зависть к той половине его жизни, которую он проводил под грохот стадиона, ради которой мог забыть и забывал о многом, даже очень важном.

Он тогда пожал плечами и улыбнулся:

— Не знаю, Клаш. Я об этом не думал. Там об этом некогда думать.

Она стала настаивать: когда же в таком случае их брат, спортсмен, задумывается о счастье, напрягает эти свои полторы извилины?

Он не обиделся и снова улыбнулся, словно извиняясь, что не может сказать ей ничего толкового:

— Наверное, когда несчастлив. А так… Некогда. Да и незачем. Я тебе правду говорю.

Клавдия задумалась, потом вздохнула:

— Наверное, ты прав. Наверное, я сама живу не так.

Да, да, так она и сказала — теперь он вспомнил. Значит, она об этом думала еще тогда, давно? Если бы ему в то время догадаться и обратить внимание на это ее вынужденное признание! Так нет же, — вылетело из головы, не задержалось… Трудно ей, бедной, приходилось. У него было любимое занятие, а на ее долю оставалось одно сплошное ожидание. Впрочем, разве смог бы он хоть что-то изменить в своих обычаях, в своей привязанности, преданности? Едва ли, ох, едва ли! Ему казалось и сейчас, что получи он вдруг возможность все начать сначала, — он, право же, прошел бы тот же самый путь… ну, может быть с какими-то поправками, которые как будто бы еще не поздно и сейчас… Да, кое-что можно еще поправить и сейчас!

Возле стадиона Скачкова первым встретил худенький Сережка. Парнишка дожидался его на вчерашней скамейке возле газетного киоска, — сидел, сложившись пополам, ноги в обнимку, подбородок на коленях.

Скачков удивился:

— Ты чего здесь один? А ребята где? Не собрались еще?

Сережка неохотно разогнулся, встал.

— Да нет, там все, — и мотнул головой в сторону служебного подъезда.

— Так, а ты чего? Пошли-ка давай, — и Скачков приобнял его, повел с собой.

Мальчишка топорщился, угадывалась в нем какая-то затаенная обида. Он, видимо, и дожидаться вышел специально на вчерашнее место, все глаза проглядел. Расспрашивать Скачков не стал — сейчас всей без того откроется. «Ах вы, люди-человеки!» — думал он, примерно соображая, что могло произойти у ребятишек.

В вестибюле было оживленно, глаза мальчишек сразу же уставились на Сережку, притихшего под рукой Скачкова. За распахнутой настежь дверью зеленела середина отдыхающего поля.

— Здравствуйте, ребята! — бодро рявкнул Скачков, быстро обегая взглядом настороженные рожицы мальчишек.

Ему ответил дружный, но нестройный хор.

— Отставить! — скомандовал он. — Что это за ответ? А ну-ка, еще разок!

Новое приветствие грянуло с такой, силой, что где-то в конце гулкого пустого коридора под трибуной послышались бегущие шаги. Выскочил встревоженный дежурный, узнал Скачкова и успокоился, вытер жующие губы.

— А-а, Геннадий Ильич… Что, начинаете?

— Сейчас начнем.

— А я вам раздевалочку приготовил, специально вашу, — прожевывая, говорил дежурный. — Потом, если охота будет, заходите, чайком угощу.

— Спасибо.

Присматриваясь к группе, Скачков заметил, что среди ребят уже начинает утверждаться авторитет старших и, видимо, более умелых. Эта внутренняя иерархия у мальчишек складывается сразу.

— Алик, — позвал он, — вот вам еще один. Его зовут Сережка.

Новичок стоял с опущенной головой, не смея поднять глаз. У Алика презрительно дрогнули ресницы.

— Геннадий Ильич, это правда, что вы ему велели приходить?

— Конечно. А в чем дело?

— Так его же смотрели вчера! — Алик упер руки в бока и стал покачивать коленкой. — Вы у него левую не видели? Сопля, а не нога. Чего с ним возиться, время зря терять?

Под рукой Скачкова мучительно напряглось плечо Сережки, на склоненной шее зубчиками выступили позвонки. Суровый народ эти пацаны, ни жалости, ни снисхождения!

— Так нельзя, старик. Не все сразу, научится. А парень он футбольный, это я тебе точно говорю. Возьмите его и… бросьте, знаешь, это самое… бросьте! Чтобы я больше не слышал.

Вслушиваясь в аттестацию руководителя, Алик наклонил голову к другому плечу и всмотрелся в новичка внимательней, словно отыскивал в нем то, чего не замечал раньше. Перемена в настроении коснулась всей группы. С этой минуты судьба Сережки была решена — строгое сообщество маленьких футболистов приняло его и признало.

— Ладно, — изрек Алик и, подмигнув кому-то из своих, дружески пихнул Сережку в бок. — Пошли тогда.

Переодевшись в знакомой старой раздевалке, Скачков усмехался и крутил головой: не мог забыть, с каким уверенным достоинством держался маленький предводитель группы. Старый футболист угадывал повадку будущего капитана, за чьей надежной спиной на зеленый прямоугольник поля через несколько лет потянется дружная цепочка одиннадцати мастеров.