Николай Кузьмин – Два очка победы (страница 52)
Уступая, Иван Степанович поднялся и молча кивнул массажисту: давай, делать нечего.
— Ну, слушай! — сердился тот и, грубо схватив за ногу, перевернул Скачкова на живот. — Потом, смотри, не кайся. Поздно будет!
— Давай, давай! Ты свое дело знай, — приговаривал Скачков.
Упираясь руками, он изгибался и пытался заглянуть себе за спину. Чтобы он не дергался, Матвей Матвеич сгреб его за волосы и ткнул лицом в траву.
— Лежи!
Скоро боль в ноге пошла на убыль, но под коленкой обозначился бесчувственный комок, он был как груз и в общем-то стеснял, мешал. Однако играть было можно. Матвей Матвеич помог ему натянуть влажную от крови гетру, завязал.
— Ну? Держит?
Нога держала, и хорошо держала.
— Доиграю. Осталось мало.
Он отыскал игрока с цифрой «13» на футболке. Ему хотелось встретиться с ним еще раз — лицом к лицу, глаза в глаза. Оба они жили в мире спорта, и законы спорта не позволяли складывать оружие до самого финального свистка. Спортсмен всегда сражается не из одного упрямства, а во имя чего-то более высшего в себе. «Фохт хочет выиграть, не хочет проиграть. Но не хочу проигрывать и я. Если только он травмировал меня сознательно — значит, он преступил законы спорта, проиграл и признал свое поражение…»
Пробуя распрыгаться, Скачков пританцовывал на кромке поля и поднимал руку, привлекая внимание судьи. Павел Нестеров, давая ему возможность вступить в игру, запустил мяч в аут.
Судья издали сделал Скачкову разрешающий знак.
Выбегая, Скачков махнул Владику, чтобы отправлялся на свое место.
Вздымая грудь и смахивая с запаленного чернявого лица капельки пота, Фохт мрачно посмотрел в глаза Скачкову. Разозленный надвигающимся поражением, он весь кипел. На лице русского футболиста, изможденном, с обтянутыми скулами, появилась усмешка. Все сомнения Скачкова отпали, и в ответ на угрожающий взгляд этого нечистого на ногу наемника он показал кивком на табло над южной трибуной: дескать, взгляни лучше на счет! По игре им еще приходилось раз, другой столкнуться; Скачков валился на траву, но поднимался и каждый раз искал взгляд Фохта. Постепенно австриец перестал лезть на ворота и заиграл в оттяжке, посылая длинные и точные прострелы. Незаурядный мастер, Фохт был опасен и на месте дирижера, но его дисциплинированные партнеры по-солдатски продолжали осуществлять план тренера, до самого конца слепо надеясь на острие стрелы, которого уже не было. (Назавтра газеты привели слова самого Фохта, сказанные им еще в запале игры, сразу же после финального свистка: «Слава — это потаскуха. Она льнет к самым счастливым»).
Окончательную точку в поединке рискнул поставить Владик Серебряков и поставил ее с блеском. У него это бывало и раньше: сыграть эффектно, на публику, сорвать аплодисменты. Скачкова удивило: откуда в нем такой запас неизрасходованных сил? Другие ребята, тот же Виктор Кудрин, еле таскали ноги.
Получив мяч в метрах десяти от линии штрафной, Владик пренебрег возгласом справа, где открывался на краю свежий старательный Белецкий. (А может, и не пренебрег, заметив, что того уже готовились закрыть). Играючи, он пошел сам, пошел вперед, легкостью своих движений дразня защитников. Ах, самолюбие, ах, гонор! В это время слева очень хорошо открылся Сухов, сзади набегал Кудрин — каждый из них потребовал к себе внимания защиты, и это было на руку Серебрякову: он шел с мячом, дразнил и выжидал. Усталый, разозленный стоппер решился смять его вместе с мячом и ринулся, но Владик выкинул такую штуку: оставив на мгновение сзади мяч, он проскочил вперед и тут же пяткой сам себе послал на выход. Пижонство, трюк, позволительный разве лишь в тренировочной игре! Но и это было еще не все. Выскочив к воротам, он резко замахнулся, и вратарь, обманутый замахом, распластался в отчаянном броске. С мячом в ногах Владик оказался перед опустевшими воротами. Нога его так и зудела засадить мяч в сетку, но у него хватило выдержки — он забежал в ворота и щегольским движением ноги остановил мяч сразу же за линией, не дав ему коснуться сетки.
Это был разгром, удача, — полная победа!
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Толчок, когда самолет коснулся полосы, встряхнул пассажиров, и салон оживленно завозился. Мужчины надевали пиджаки, женщины потащили с полок сумочки и свертки.
По узкому проходу полетела тоненькая стюардесса.
— Пожалуйста, оставайтесь на своих местах. К выходу мы вас пригласим. Пожалуйста…
Скачков расстегнул увесистую пряжку привязного ремня и потянулся к иллюминатору. Далеко впереди виднелось здание аэровокзала с высокой надстройкой. У барьера, затопив всю площадку, копошилась толпа. Известие о победе обогнало команду.
Пока самолет, завывая моторами, подбирался к стоянке, команда собралась в коридорчике у выходного люка. Остальные пассажиры, сознавая исключительность момента, покорно дожидались на своих местах. Несколько болельщиков, блестя глазами, высовывались из салона. В полете от них футболистам не было спасения, — замучили расспросами.
Иван Степанович, утопив в карманах плаща руки, стоял с нависшей челкой и слушал, что говорил ему Брагин, летевший с командой из Москвы. До Скачкова донеслось:
— В наше время относиться к спорту, как к пустой забаве, по меньшей мере смешно. Спорт — визитная карточка страны…
Герой венского матча Владик Серебряков, длинноногий, с безукоризненным пробором от виска до затылка, настойчиво улыбался, склонившись к стюардессе.
— Но после полета вам сутки положено отдыхать! — убеждал он девушку.
Рев моторов оборвался, и Скачков расслышал голос журналиста:
— Пеле прославил Бразилию больше, чем все их генералы и министры вместе взятые!..
Из дверей кабины, надевая форменные фуражки, показались пилоты. В тесном коридорчике стало не протолкнуться. Загремел, отъезжая в сторону, металлический люк, и в бок присмиревшего корабля упруго ткнулась каучуковая подушка подъехавшего трапа.
Обернувшись, Иван Степанович позвал:
— Матвей Матвеич, где там у тебя?
Массажист, томившийся на краешке кресла, развязал устье замшевой спортивной сумки. Мягкая эластичная ткань соскользнула вниз, открыв хрустальные блистающие грани кубка. Обеими руками он передал трофей Арефьичу, тот — дальше, и драгоценная чаша кубка, переходя из рук в руки, поплыла к выходу. Момент был впечатляющий: в салоне оборвались разговоры, пилоты и стюардессы построились, у выхода.
— Геш, бери давай! — Иван Степанович энергично показал Скачкову на кубок.
Ребята посторонились, предоставляя капитану первому появиться на трапе с завоеванной наградой. Скачков возразил:
— Иван Степанович, лучше вы!
— Точно, точно! — подхватил Брагин. — Берите. Это ваше право.
Кубок сам собой приплыл смущенному тренеру в руки. Он пытался протестовать, но футболисты, пилоты, стюардессы, приглашая его к трапу, потеснились и зааплодировали. Овация перекинулась в салон; болельщики, напирая в коридорчик, бешено лупили в ладони.
Прежде чем взять кубок в руки, Иван Степанович тронул узелок галстука, щелчком сбил пылинку с рукава. Подняв трофей над головой, он показался на площадке трапа. Навстречу ему рявкнул духовой оркестр.
Когда вся команда спустилась вниз, в спину Скачкова толкнул Брагин:
— Что, Геш, тронулись и мы?
В Москве, журналист оказался в командировке и все свои дела закончил с таким расчетом, чтобы возвращаться домой вместе с командой. Он встретил ребят в международном аэропорту Шереметьево.
Вместе с Брагиным Скачков вышел из самолета после всех. Журналист наблюдал, как возле тренера с кубком кипит водоворот встречающих.
— Я рад за старика. Хотя с Рытвиным ему все равно придется как-то ладить.
С высоты трапа Скачков видел, что тренера ведут под руки сам Рытвин и деятельный Ронькин, а перед ними, пятясь в перебегая, суетятся фотографы. Начальник дороги ради случая был в форменном кителе с золотыми шевронами на рукавах. Ронькин, заполошно рея венчиком волос над голым теменем, походил на переводчика при нем: он вслух передавал все, что ему вполголоса бросал торжественный, как монумент, Рытвин.
— Поднимите! — крикнул кто-то из фотографов. Иван Степанович остановился и обеими руками поднял кубок.
Брагин подтолкнул Скачкова:
— Загремел теперь «Локомотив»! Смотри, что делается… Эге, а вон и мои! А тебя встречают, нет?
— Должны бы… — всматриваясь, проговорил Скачков.
Толпу встречающих понемногу размывало, и он увидел Клавдию с четою Звонаревых. Все трое нетерпеливо махали руками.
— Геш… — закричала Клавдия, бросаясь ему на шею, — ну что ты самый распоследний? Ждем, ждем… А, почему не ты был с кубком? Что-нибудь случилось?
— Какая разница? — пробормотал Скачков, здороваясь со Звонаревыми. Вадим румяный, снисходительный, поигрывал ключом от машины.
Мимо в обнимку с рослой девушкой с распущенными волосами прошел великолепный Владик Серебряков. Он что-то говорил ей на ухо, девушка прятала лицо в букет цветов. С тяжелой сумкой протащился маленький незаметный Мухин с забинтованной головой. Его никто никогда не встречал. Не хватало Маркина — вот кого всегда встречали! Маркин остался в Вене, в госпитале. В Москве, в аэропорту Шереметьево, команда встретилась с женой Маркина, она летела к мужу.
— А где Маришка? — спросил Скачков. — Не захватили?
— Геш, — щебетала Клавдия, и зрачки ее таяли, расплывались, — ты не поверишь: мы здесь уже часа полтора. Правда, правда! Бутылку шампанского раздавили. Голова-а… ужас! Я еле на ногах стою.