Николай Кузьмин – Два очка победы (страница 5)

Ударил Комов по больному месту. Его, Скачкова, была вина в том, что он не успел к мячу на перехвате. Мячом завладел Полетаев и свободно вышел на ворота.

— Да знаю я, — пробормотал Скачков. — Получилось…

— Ага! — злорадствовал, осклабясь, Комов. — Давай тогда местами поменяемся. Становись, подбирай за мной, — покажи технику. А я тебе нотацию буду читать. Это как будто полегче.

С расстроенным лицом Скачков склонился еще ниже. Он всегда завидовал тому, с какой уверенностью и апломбом держался в команде Комов. Манеру эту Комов усвоил сразу же, как только попал в число избранных. Но сегодня-то! Скачкову казалось, что подстрахуй его Комов, как положено, не сделай Полетаеву зверской «накладки» и не было бы в общем-то ничьей вины. По крайней мере скачковский промах не бросился бы так в глаза, — матч-то был на исходе. Так нет, налетел, как бульдозер!

— Брось, Кома, — неожиданно вмешался Мухин, «Муха», правый крайний нападения. — Сломал парня на целый сезон и еще чего-то… Брось!

Сначала, как только он сказал и замолк, во всех креслах ребята оцепенели и переглянулись. Удивило не заступничество Мухина, совсем нет. Все поразились, что он вообще заговорил, решился подать свой голос. Работящий, неприхотливый на поле, Мухин отличался полнейшей бессловесностью в команде. Что бы ни происходило в раздевалке, какой бы ни кипел скандал, маленький Мухин неизменно сидел молчком в сторонке и неслышно собирал свою сумку.

Изумленный Сухов повернулся к Мухину всем телом.

— Здравствуйте, я ваша тетя! И этот туда же… А сам-то? С десяти метров мазанул. Безногий бы забил. Может, тебе ворота шире сделать?

— Сухов, — одернул его Иван Степанович. — вы же никому слова не даете сказать.

Замечание тренера возмутило Сухова.

— Кому я не даю сказать? Это мне не дают!

Из кресла, упираясь обеими руками, демонстративно поднялся Комов, расправил саженные плечи.

— Переста-ань! — процедил он приятелю. — Нашел тоже, где выступать. Не видишь, что ли?

Ясно было, что на очередном «чистилище» он уже молчать не станет. А скорей всего, еще до «чистилища» успеет излить кое-кому душу.

— Так теперь что, — не выдержал Батищев, стирая со щеки подсохшие бороздки пота, — теперь на вас молиться, да?

Парень простоватый — сын и внук шахтеров, Сема ни когда и ни на кого из товарищей камня за пазухой не держал. Что на уме, то и на языке! Одна беда — в команде он держался на птичьих правах, в «основе» появлялся редко, больше в дубле, и оттого, сознавая свое место, всегда молчал. Но, значит, допекло ребят, если даже Батищев не утерпел! Сначала Мухин, теперь вот Сема… А уж кому-кому, но Батищеву право на голос не полагалось никогда.

— Гляди, — издевательски присвистнул Комов, — и резервные кашляют!

Страдая от унижения, от своего вечного неполноправия в команде, Батищев умолк, зажал, в коленях сомкнутые кулаки.

Заткнув всем рты, Комов закинул руки за голову, сладко, с хрустом потянулся.

— Ох-хо-хо-о… Пойдем-ка, Федюнь, лучше поплещемся. Тут не переслушаешь. Все идейные, все умные. Да и поздно.

Поглаживая себя по массивным плечам, по груди и животу, он, никого не замечая, направился в бассейн, Он пронес свой великолепный торс атлета мимо одетого в плащ тренера, — прошел, словно мимо пустого места. Старый футболист проводил его взглядом до самой двери — Комов так и не обернулся.

На пороге он нагнулся и, спиной ко всем, стал стаскивать с себя тугие шерстяные плавки. Напоследок звучно хлопнул себя по ляжке и снял с бедра какую-то пушинку.

— Федюнь, ты что, уснул? Не отставай.

— Задержитесь-ка на минутку, Комов, — негромко позвал Каретников.

Тон тренера заставил всех насторожиться.

— Должен сказать вам, Комов, что такие нам в команде не нужны. Да, да, — именно нам, именно команде. И удивляться здесь нечему. Хватит безобразия. Пора кончать. — Иван Степанович утвердительно покивал Комову головой. — Так что давайте договоримся. Команд, как вы только что сказали, полно. Попробуйте подыскать себе место. Против перехода никаких возражений не будет. По крайней мере, с нашей стороны.

В раздевалке установилось гнетущее молчание. Такого поворота событий не ожидал никто, и в первую очередь сам Комов. Застыв в дверях, он смотрел на тренера, на ребят и не находил слов. Слышно стало, что в коридоре, давно обезлюдевшем, кто-то, крадучись, подошел к раздевалке и замер. Что там, неужели и Матвей Матвеич ушел?

Комов наконец взял себя в руки, заносчиво вскинул голову.

— Что же, слепой сказал: посмотрим!

Он с силой захлопнул за собой дверь и с разбегу бултыхнулся в бассейн.

Молчание еще давило на ребят. Однако мало-помалу затрещали замки сумок, послышался стук бутс одна о другую, — сбивалась налипшая между шипов земля. Один Сухов сидел потрясенный, забытый всеми. Он отказывался верить собственным ушам. Кого — Комова? Самого Кому? Да это же… Сам Рытвин… И — вообще! Нет, нет, это тренер сгоряча, — так сказать, для воспитания, для собственного авторитета. Погорячился. Оба они сегодня малость погорячились. На «чистилище» объяснятся — и все.

Тем временем Иван Степанович, призывая к вниманию, громко хлопнул в ладоши и объявил:

— На сегодня все. Завтра в десять к автобусу.

Кашлянув, Скачков поднял руку и попросил:

— Рановато в десять. В одиннадцать, бы…

— Хорошо, в одиннадцать, — согласился Иван Степанович. — Все слышали? Попрошу без опозданий. Ждать никого не будем.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Как всякий футболист, Скачков был редким гостем в своей семье. Команда отпускалась по домам только после матчей, остальные дни ребята находились на тренировочной базе, вдали от города, от всех соблазнов, — режим.

Сыграв в Тбилиси, команда прилетела наконец домой, открывать сезон в родном городе, но тренер, угнетенный плохим началом и много думавший о первом матче на своем поле, объявил строгий режим и прямо из аэропорта увез всех на загородную базу. Исключения не было сделано даже ветеранам. С домашними ребята поговорили с базы по телефону, увидеться им удалось лишь вчера, на стадионе, на встрече дублирующих составов. После игры дублеров отпустили по домам, а игроки основного состава сели в автобус. Дождавшись отправления, Клавдия показала Скачкову два скрещенных пальца — давнишний условный знак о встрече. Скачков, прильнув лицом к стеклу, помахал ей рукой.

…Пустынным проходным двором, минуя арку, гулкую, высокую, Скачков шагал домой и торопился. Роса блестела на крышах темных запертых коробок гаражей. На детской площадке, не разглядев под ногами песка, Скачков увяз, запнулся и подобрал поломанный игрушечный грузовичок.

— Ах вы, люди-человеки, — проговорил он и, вытаскивая осторожно ноги, выбрался к покосившемуся «грибку», положил игрушку на скамейку.

Поверх деревьев отыскал он окна своей квартиры. Свет горел почему-то на кухне: конечно, Софья Казимировна, тетка Клавдии, коротает вечер за пасьянсом. «А Клавдия? — подумал он. — Может быть, еще со стадиона не вернулась?»

Скачков быстро вошел в подъезд, из руки в руку перекинул тяжелую сумку и тронул кнопку лифта.

Поднимаясь, Скачков обнаружил, что ключа от квартиры нет. После игры он так и не помылся, наспех переоделся в тренировочный костюм, набросил сверху плащ. «Помоюсь дома», решил он, торопясь уйти из раздевалки. В бассейне остался плескаться один Комов и, видимо, не вылезал до тех пор, пока не разошлась вся команда, кроме Сухова. Федор его, конечно, обязательно дождется.

Дверь Скачкову открыла Клавдия, и он удивился:

— О, ты дома?

Клавдия встретила его в домашнем выцветшем халатике, с чалмой из полотенца на голове.

— Ты что так долго, Геш? Я уж решила, что вас опять не отпустили.

— Да так… — Поставив сумку и отодвинув ее ногой к стене, Скачков стал снимать плащ.

— Разувайся, — приказала Клавдия, с недоумением оглядывая мужа. — Чего-то в кедах, не помылся, не оделся… Ты что, в таком виде и по городу шел?

— Да там у нас… — Скачков поморщился. — Ерунда всякая.

Клавдия понимающе покачала головой:

— Поцапались?

— Вроде.

В одних носках он прошел в комнату и с удовольствием огляделся: чисто, тихо.

— А Маришка где?

— Анна Степановна была, взяла к себе. Я обещала, что мы за ней зайдем.

Мать Скачкова жила в старом железнодорожном поселке и время от времени забирала к себе внучку. Клавдия не уходила, старалась поймать его взгляд, и Скачков догадался, что она видела его сегодняшний промах с Полетаевым, понимала, что с ним происходит. Она еще не знала, что в Тбилиси его пришлось заменить!..

— Ну, как тебе игрушка сегодня? — спросил он, стараясь говорить небрежно.

Вместо ответа Клавдия уклончиво пожала плечами.

Перед диваном с множеством разноцветных, искусно разложенных подушечек Геннадий стоял в сомнении. Всякий раз, попадая домой, он вынужден был осваиваться, как в гостях. Жалко было нарушать уютную мозаику подушечек, однако усталость пересилила — он сгреб их кучей в изголовье и лег, разбросив ноющие ноги.

Вытягиваясь, он пробормотал жене:

— Ты там валяй, занимайся… Я полежу… Что-то я сегодня… совсем…

Присев на краешек дивана, Клавдия опустила руку на шершавый лоб мужа, слегка поворошила его жесткие, не-вымытые волосы.

— Ванна сейчас занята, подожди немного. — Потом спросила. — Переживаешь, да?