Николай Курочкин – Поколение (страница 9)

В комнату заглянула Танечка — машинистка из отдела кадров, самая молоденькая в аппарате треста.

— Анатолий Панфилович, зайдите в отдел кадров.

— Танечка, меня здесь нет. Я уволенный.

— Иван Осипович просит. Понимаете? Про-сит. Как человек человека.

Литус дернулся и отрезал ножницами угол снимка, Тушканов обжегся чаем и закашлялся, Мыльников еще шире открыл глаза. Смирнов — и как человек человека? Это было неправдоподобно.

— Что-то новое в его репертуаре. Ну разве что, как человек к человеку…

— Потом расскажешь, что он хотел.

— Может быть. Идемте, Танечка.

Смирнов дружественно улыбнулся, поздоровался и сказал:

— Анатолий Панфилович, у меня к вам небольшая личная просьба. Только не отказывайте.

— Это по просьбе будет видно, отказать или нет.

— Продайте мне КЗОТ! Я приплачу, сколько вы скажете.

— КЗОТ? У вас же есть.

— Нету! Ни одного экземпляра для работы. У юриста есть, но он не дает. А работать ведь невозможно, вы ж понимаете!

— Да вон же у вас на полке стоят, по-моему, три штуки.

— А, этот. Это не такой, здесь все вообще, а мне нужен, понимаете, именно как у вас, толстый…

— Ах, вам не Кодекс, а Комментарий к нему? Так бы сразу и говорили! Нет, не продам.

— Да зачем он вам?

— Как зачем? Выучу наизусть и пойду в кадровики. На труд и зарплату меня теперь никто не примет, раз я не соответствую.

— Шуточка ваша неуместная. В кадровики вас с вашей подмоченной репутацией тем более никто не возьмет.

— Ну, я пошел, Иван Осипович.

— Значит, не продадите?

— И не продам, и не подарю, и на прокат не выдам.

— Кляузничать не по чему будет? — зло спросил Смирнов. — Кстати, могу вас обрадовать: в суд вам бесполезно обращаться, суд вашу просьбу о восстановлении и рассматривать не станет. Начальники отделов по списку номер один, в порядке подчиненности.

— По инстанции, как в Советской Армии. Совершенно верно. Значит, все же заглядываете в законодательство? Браво, браво. А почему я должен радоваться?

— Потому что Главк, вам всякий скажет, поддержит Федора Гавриловича, его там ценят. А за вас даже ОТиЗ Главка заступаться отказался! Вот!

— А, теперь ясно. Вот теперь я рад. Ну, пока.

Из праздного любопытства Кошкин зашел к юрисконсульту треста Валентинову: узнать, часто ли теперь Смирнов заглядывает, — может, просто со слов юриста говорит?.. Он просидел у Валентинова почти час.

Они дружно охаяли «Человек и Закон» за то, что в нем правовые нормы приводятся без ссылок и обоснований, отметили разночтения насчет предоставления отпуска частями («Труд» в своей юридической консультации дает одно толкование, а «Тюменская правда», чуть не в тот же день, — другое), потом Валентинов рассказал жуткую историю про прокурора города Кирсанова, у которого недруги похитили на пляже паспорт; хватился бедняга через неделю, но заявлять не решился — это же крах, выгонят: прокурор без паспорта! — и когда через полмесяца паспорт прислали по почте, обрадовался и не заглянул в середину. А через полгода из областного центра приехала брюхатая девица и потребовала от холостого прокурора семейного счастья: оказалось, за две недели в паспорте появился загсовский штамп. Жениться прокурор не захотел и вылетел за аморалку, и только через два года добился реабилитации. Кошкин слышал вариант этой истории в Институте повышения квалификации в Москве, и даже более живописный, но Валентинов, оказывается, лично знал беднягу, и его версия была, конечно, истинной.

Расстались они почти друзьями; юристу в тресте было одиноко, его правоведческая обстоятельность торопливым инженерам казалась занудством, — а Кошкин сам любил добираться до истины, не упуская никаких, даже, казалось бы, несущественных, аспектов проблемы. С ним можно было поговорить и о запущенности правовой службы треста и потеоретизировать, скажем, о статусе бригадира подрядно-хозрасчетной бригады сравнительно с тем, что предусмотрено действующим «Положением о бригадире в строительстве».

Теперь Кошкин заглядывал и к Литусу и к юристу.

Когда Лелька спрашивала, почему он ничего не предпринимает, Кошкин отшучивался. А Литусу можно было сказать, он поверил, правда, посомневался, но поверил, — а жена бы только расстроилась. Дело было в том, что при увольнении допустили не одну, а минимум четыре грубых ошибки. Да, пока он отыскал четыре неоспоримых доказательства. Может, и еще есть. Но и так ясно: уволили незаконно. И он никак не мог придумать, на чем остановиться, по какому из пунктов развивать аргументацию.

Один пункт сам собой отпадал или, может, точнее было бы считать его не отпавшим, а решившимся помимо Кошкина. В середине января ему принесли повестку на заседание объединенного постройкома треста. Третьим в программе профсоюзного форума стоял вопрос о незаконном увольнении члена объединенного постройкома тов. Кошкина А. П. Кошкин похвастался Лельке:

— Ты все хнычешь? Гляди, я еще никуда не писал, еще пальцем не шевельнул — и уже! То ли еще будет!

Он готовился как на парад: брился не утром, а перед уходом, отгладил брюки. Обычно он ходил в мятых, ссылаясь на Виктора Шкловского: «Брюки существуют для того, чтобы их носить, а не для того, чтобы их гладить!» Но подоплека этого была вот какой: все гладила Лелька, а брюки Кошкин после пережитой в юности психологической катастрофы гладил сам, не доверяя женщинам. Часто гладить было лень, он и подыскал оправдание. А катастрофа, поселившая в Кошкине аллергию к брюкам, выглаженным нежными женскими руками, произошла в день выпускного вечера в техникуме. Сестренка гладила старшему братцу модные зеленые брюки и в состоянии аффекта раз прогладила левую брючину по стрелкам, а раз — по швам, а опаздывающий Толик поблагодарил, натянул брюки, и из-за страха помять стрелки ехал стоя все сорок минут в автобусе. Только в актовом зале, и то чуть не последним из всех, он заметил, что одна штанина мятая, а другая имеет строгую форму параллелепипеда!

12

Постороннему может показаться, что провести заседание профсоюзного комитета, хотя бы и общетрестовского, не так уж сложно, была б содержательная повестка дня, остальное приложится.

Но это постороннему может показаться. А свои все знают, что в постройкоме двадцать пять человек и шестеро из них работают в дальних управлениях, за четыреста, за пятьсот пятьдесят и за одна тысяча сто пятнадцать километров от треста, — и это в местах, куда, как в популярной песне, «только самолетом можно долететь», да и то только на «Ан-2». А тот «Ан-2» может садиться хоть на кочку — и это здорово, но он может летать только при полной видимости, только без бокового ветра, только днем и только если есть экипаж, не перелетавший норму часов. А зимой они вдоль трассы ту месячную норму за неделю вылетывают. Значит, эти шестеро то ли будут, то ли нет. Двое торчат на недоделках на прошлогоднем газопроводе, сидят с обещанием замминистра, что если один из них на полдня хотя бы отлучится куда бы то ни было — оба вылетят из системы с треском и навсегда в назидание другим бракоделам. Значит, эти двое, безусловно, не будут. У пятерых объективные причины: болезнь, сессия в институте, сессия облисполкома, отпуск. Трое в командировках. Остается девять человек, которых можно собрать. В лучшем случае одиннадцать. Ну пусть даже двенадцать. Это ж не кворум!

Собрались почти двенадцать человек. Двенадцатым был сам Кошкин, и Дудник не знал, считать его или нет. Решили все же, раз и такой состав полмесяца собирали, начать… Два первых вопроса — о смотре наглядной агитации и о закупке спортинвентаря — заняли четверть часа. Третий вопрос об увольнении члена профсоюза и члена объединенного постройкома, начальника ОТиЗа треста товарища Кошкина.

— Как члена ОПК? Он же не член, он кандидат в члены, вот список, здесь написано: кандидат! — возмутился редкий гость постройкома, член его президиума главный инженер треста товарищ Галямов.

— У нас теперь кандидатов нет, Федор Гаврилович, обком союза нас поправил. Алексин сказал, что в ЦК союза могут быть члены и кандидаты, а не у нас. Ну мы в рабочем порядке и решили провести кое-кого. Пятерых ввели в состав, а двоим другие поручения дали.

— Так-так… Ну тогда ясно, — сказал Галямов. Потом встал и начал докладывать собравшимся, что товарищ Кошкин за время работы не выполнил ни одного его распоряжения, систематически саботировал внедрение бригадного подряда и создавал у всех трудовиков треста демобилизующий настрой и в конце концов администрация решила с ним расстаться. Его уволили с двадцать пятого декабря, но не знали, что он член постройкома, и оттого забыли спросить у профсоюза, как он на это дело смотрит.

— Да нам как смотреть? — рассудительно сказал заслуженный бригадир плотников Глоткин, единственный в тресте абориген Нефтеболотска (и одна восьмая всего коренного населения города, который и назывался до нефтяной эры «глоткин песок»: песками здесь называли богатые рыбой плесы с песчаным дном), потомок уголовного ссыльного и остячки. — Вы начальник, вам его работа виднее, вам мы доверяем.

Бригадиры — а их здесь было пятеро — кто кивком, кто рукой, кто мимикой, молчаливо согласились с ним.

— Отлично. Вопрос, значит, ясен, ставить на голосование? — бодро сказал Дудник.

— Да нет, председатель, вопрос неясен, — со скрипом поднялся токарь автобазы Штафиркин — интеллигентный пролетарий, сын и внук питерских рабочих, муж завмага и отец продавщицы из книжного, второй, после Кошкина, вице-президент клуба «Книгочей» при ДК «Строитель», член горкома партии. — Мне неясно, почему, если товарищ Кошкин за полтора года не выполнил ни одного вашего, Федор Гаврилович, распоряжения, почему у него все это время ни одного взыскания? Что это за работа с кадрами? — И он строго посмотрел на Галямова, требуя ответа.