Николай Курочкин – Поколение (страница 57)

— Ничего себе роль! — пристукнул по столу каменной ладонью заведующий спортотделом. — Что-то непонятно…

— А что тут непонятного? Всякое бывает: человек может и в райкоме работать, руководить себе подобными, а вышел за порог — и уже совсем другая роль. Не бывает так разве?..

— Подожди, — начала Надя, — значит, одна сцена — райком, вторая — семья, третья…

— А если еще малые сцены считать! — улыбнулся Чесноков.

— Значит, везде роли? А где же сам ты? Что-то ведь в человеке всегда постоянно!..

— Не меняется роль, которую он придумал для себя. А обществу прежде всего важно, как ты владеешь социальной ролью, и только потом — что ты при этом думаешь и чувствуешь.

— Подожди… тогда получается, активная жизненная позиция, убежденность — то, что мы требуем от комсомольцев, — всего-навсего обыкновенное знание роли или сценария? Так выходит?! И какую роль тогда исполняем мы?

— Лично я сейчас исполнял роль циника и тайного карьериста, — нашелся Олег, которому разговор уже перестал нравиться. — Как, ничего?

— Очень хорошо, как в жизни! — серьезно похвалил Локтюков.

…А Шумилин тем временем направился было в спортотдел, но задержался возле пропаганды. Стол Мухина мемориально пустовал. Хомич говорил с выступающим на слете печатником из типографии «Маяк». Шумилин мысленно пробежал глазами список ораторов и вспомнил, что зовут парня Сергей, а фамилия не то Полухин, не то Полунин.

— Как ты начнешь? — допытывался тем временем инструктор.

Парень разводил руками.

— Начнешь ты, как все: «Товарищи!» — объяснял Валера и разборчиво записывал на листе бумаги. — Вы откликались на призыв хлопчатобумажного?

— А как же!

— Пишем: «…подхватив пламенный призыв комсомолии хлопчатобумажного комбината, я и мои товарищи взяли обязательства…» Какие обязательства вы взяли?

— Выработку, значит, с одиннадцати до одиннадцати с половиной тысячи листов-оттисков в час довести, а экономия бумаги — одна тонна в квартал… А вот про то, что директор, когда мы ансамбль хотели…

— Подожди! Про недостатки в конце скажешь. Пишем: «…тонна в квартал. Сегодня мы можем рапортовать слету, что…» Что мы можем рапортовать слету?

— Значит, выработка у нас теперь двенадцать тысяч листов-оттисков, а экономия две тонны… А про ансамбль?

— Подожди-подожди! Пишем: «Две тонны в квартал (аплодисменты)».

Увидев первого секретаря, оба встали: инструктор по-аппаратному, нехотя, а печатник по-солдатски, резко, — наверное, недавно из армии пришел.

— Над выступлением работаем, Николай Петрович, — доложил Хомич.

— Вижу, Валера. Да ты садись. И ты, Сергей, садись! — разрешил краснопролетарский руководитель в традициях комсомола тридцатых годов, когда все — от секретаря ЦК до рядового члена ВЛКСМ — были на «ты».

— Так что у тебя все-таки с директором вышло — не поддержал?

— А то поддержал! — возмутился парень. — Как комсомольцы повышенные обязательства берут — так порядок, а как мы с просьбой какой-нибудь — так его нет! Вы бы, Николай Петрович, ему позвонили!

— Вот так, да? Позвоню. А ты, Сергей, об этом на слете скажи обязательно, скажи, как есть на самом деле! А красивых слов и без тебя достаточно наговорят.

…Возле сектора учета, как всегда, была очередь. Здесь вставали на учет, снимались с учета, выбывали из комсомола по возрасту. Девочки из сектора быстро находили в многотысячной картотеке рыжеватую картонку, ставили дату, штамп — и районная организация уменьшалась на одного человека, но тут же свои документы протягивал другой комсомолец — и среднее арифметическое торжествовало. Шумилин давно задумал разработать ритуал под названием «Прощание с комсомольским билетом». А то принимаем по возможности торжественно, прощаемся же с двадцативосьмилетними деловито, буднично, словно не с комсомольской молодостью они расстаются, не билет в райком сдают, а книжку в библиотеку. «Разберусь с хулиганами, — пообещал себе Шумилин, — сядем с Ляшко и поднапряжем мозги».

В отделе оборонно-спортивной работы первый секретарь увидел вчерашнего инспектора, беседовавшего с двумя квадратными парнями из оперативного отряда.

— А я как раз вас жду, — раскованно поздоровался освоившийся капитан.

— Тогда пойдемте ко мне, — пригласил Шумилин и по пути, пропустив Мансурова вперед, попросил Аллочку соединять только в экстренных случаях.

В кабинете он устроился за своим столом, на который в случае необходимости мог приземлиться небольшой самолет, и, предложив сесть гостю, поинтересовался, что новенького.

Оказалось, новенького пока ничего нет, но, по убеждению инспектора, скоро будет. Например, должен всплыть кубок спартакиады.

— А как вы думаете, Николай Петрович, — словно невзначай поинтересовался инспектор, — могли преступники залезть к вам в отместку за какую-нибудь несправедливость?

— В отместку? А за что мстить райкому?

— Ну, мало ли что! Наказали строго или еще что-то.

— Н-не думаю… Да и строго наказывать, если честно говорить, мы разучились. Умеем понять людей.

— И все-таки, если возможно, я хотел бы познакомиться с персональными делами за последние год-два.

— Как угодно. — Шумилин нажал кнопку и вызвал по селектору Ляшко.

Через минуту в кабинет зашла Оля, маленькая, серьезная, задерганная путаницей в картотеке.

— Ты что такая печальная? — спросил участливый руководитель.

— Да ну, Николай Петрович, нужно годовую сверку раздавать, а бланки еще не отпечатаны.

— А как с не снявшимися с учета?

— Как всегда, одни выпускники чего стоят! Вы скажите школьному отделу, чтобы занимались этим. У Комиссаровой одно приветствие в голове, а за цифры потом мне отвечать!

— Вот так, да? Скажу. И подбери, пожалуйста, для товарища Мансурова персональные дела за два года. Прямо сейчас подбери.

— Спасибо, — встал капитан, помедлил и, дождавшись, когда Ляшко выйдет из кабинета, снова уселся. — А знаете, Николай Петрович, я чем дальше вашим делом занимаюсь, тем все больше убеждаюсь: никакая это не попытка совершения кражи! И если бы они в чужой сад залезли, а не в райком, ситуацию можно было бы квалифицировать как озорство. Есть такая статья.

— Знаю. Но я озорство себе по-другому представляю…

— А я и говорю, что у вас случай особый.

— Для чего же тогда персональные дела?

— Обе версии нужно проверить, хотя, скорее всего, хулиганы просто выпили, увидели открытое окно и от нечего делать залезли…

— Погром тоже от нечего делать устроили?

— От безделья, Николай Петрович, и не такое натворить можно! Объясняю. Цепочка элементарная: безделье — выпивка — происшествие. Мальчишка вернулся с завода; рабочий день укороченный, в вечернюю школу его пока не запихнули, жены-детей нет, по дому помогать не приучен. Куда себя девать? Принял с таким же сопляком пол-литра и начал выкаблучиваться, потому что ни пить не умеет, ни по-человечески отдыхать!

— Да, с досугом непросто; вы в нашей дискотеке были?

— Конечно. А вы-то сами часто туда заглядываете?

— Заглядываю, — уклончиво ответил Шумилин. — У нас программа интересная разработана, билеты мы через комитеты комсомола распространяем, постоянный пост дружинников там…

Первый секретарь с раздражением почувствовал, что оправдывается перед капитаном.

— Очень хорошо, — согласился Мансуров, — а вы знаете, что эти ваши дискотеки становятся начальной школой для спекулянтов?

— Спекулянтов? Наша дискотека? У меня таких данных нет, — сухо ответил Шумилин.

— Объясняю: я не имел в виду конкретно вашу дискотеку, но в другом районе был случай, когда вокруг молодежного кафе кормилась целая группа подростков, занимавшихся перепродажей билетов. У них даже чуть ли не военизированная организация сложилась, с разделением обязанностей, со строгой дисциплиной, с единоначалием. А у главного кличка любопытная оказалась — Оберст… Вы понимаете?

— Понимаю… И про ту группу знаю. Когда рассказали, я не поверил. Этими вещами нужно серьезно заниматься!

— Мы-то со своей стороны занимаемся, а вот разными «оберстами» и праздношатающейся молодежью, товарищ первый секретарь, вам заниматься надо!

— А вы, товарищ капитан, не желаете в комсомоле поработать? Нам как раз второй секретарь нужен.

— По званию не подойду, — съязвил инспектор и встал. — Если будет что-то новое, я позвоню. Мои координаты у вас есть.

— Да, я переписал, — проверил Шумилин, перевернув листок календаря.

Мансуров ушел. Шумилин потер ладонями уставшее лицо и поймал себя на том, что снова вспоминает Кононенко, его интонацию, его разговоры. Но только теперь они воспринимаются иначе — острее, болезненнее, что ли?

— Ты никогда не замечал, — как-то поинтересовался второй секретарь, — что молодые ребята, говоря «комсомол», чаще всего имеют в виду не самих себя, а только нас — аппаратчиков, функционеров? Мне иногда кажется: если наш аппарат вообще от района отключить, то мы будем так же функционировать, рапортовать, получать грамоты…

— Может, попробуем? — предложил Шумилин, улыбаясь.