Николай Курочкин – Поколение (страница 27)
— Это кто такие? — спросил Валиев.
— Американские физики. Я с ними в Гагре познакомился. Вот эти двое — будущие лауреаты Нобелевской премии.
— А девица — Элизабет Тейлор в молодости?
— Да, — сказал Белов, — от тебя ничего не скроешь.
В конверте была еще записка, но он не стал ее читать. Ему хотелось потомиться.
— Хорошая у тебя была программа. — Гафур даже расстроился. — Шеф, — прошептал он, оглянувшись, — а тебя, часом, не завербовали?
— Завербовали, — кивнул Белов, — и задание дали.
— Добыть схему канализации детсада «Ласточка»?
— Нет, установить кривизну одинокой извилины у тебя в черепушке. Иди-ка погуляй…
Закрыв дверь, он достал записку.
«Пол, дорогой, — писала Бэт, — здесь прекрасно. Мы живем в гостинице прямо на берегу озера. Утром над ним стоит туман. Джефф и Фил стыдят меня постоянно и говорят гадости. Пока терплю, но могу и сорваться. Ты им понравился, и они болтают про тебя всякую чепуху, вернее, про нас с тобой. А мне приятно… Я плохо получилась на снимке. Джефф сказал, что лучше всех вышел нос Фила. Правда, я не такая страшная, как на снимке? Я хочу побыстрее домой, чтобы послать тебе приглашение. Целую, Бэт».
— Гафур! — крикнул Белов.
Валиев появился так быстро, будто стоял за дверью.
— Где информация из Черного Яра?
— На машинке.
— Пойди переправь цифры в урожайности, там ошибка.
— Да они все равно нас не слышат…
— Услышат, если ляпнешь что-нибудь не так. И захвати отпечатанные.
А нос у Фила действительно вышел отменно. Не нос, а произведение искусства. Как это? Семерым бог нес — одному достался… И Бэт кокетка хорошая. «Правда, я не такая страшная, как на снимке?»
«— …Я хочу разорвать тебя на кусочки.
— Разорви.
— Или спрятать тебя в карман и увезти с собой. Или сделать из тебя галстук и обвить вокруг шеи.
— Я тебя задушу тогда. И Пола не будет, а мне станет снова плохо.
— Найдешь другого Пола, еще лучше. Подумаешь, проблема — найти там какого-то Пола.
— Конечно, не проблема… Совсем не проблема… найти там какого-то Пола… Или какую-нибудь там Бэт…»
Мать писала:
«Сынок, ты бы женился, и бабушка говорит, как и я, а жизнь сейчас трудная, одному тяжело, а там и отец у нее будет, все поможет. Не будь таким самолюбивым, надо покориться, зато в тепле будешь и в уюте. И бабушка так же говорит, она пироги сейчас затеяла и говорит, чтобы ты покорился. У нас душа за твою жизнь болит не знаю как. Федька вон у Гуськовых тоже не женился и пьяницей сделался, а у тебя родитель, сам знаешь, какой был…»
Ему очень понравилась тогда эта последняя фраза. Он просто другие имена в нее вставил, и получилось совсем смешно: «Пашка вон у Беловых, не женился и пьяницей сделался». Вот ведь как… Стань этот Федька Гуськов вместе с Пашкой Беловым подлецами, хамами, прощелыгами, хапугами, кто бы так написал: «Федька вон у Гуськовых подлецом сделался и хапугой, а Пашка Белов — хамом и прощелыгой». Нет! Написали бы по-иному: Федька вон у Гуськовых жить умеет, все в дом тянет, а Пашка Белов здороваться перестал от богатства». Вот так написали бы… А сделаться пьяницей — глупо. Но мать не за Федьку Гуськова волновалась и отца не зря вспомнила… Пил он люто. Ночью, бывало, приходил с компанией, мать-перемать вместо «здравствуй», ящик водки на стол — и коронный номер: сонному Пашке баян в руки — и концерт по заявкам нетрезвых трудящихся. Сначала «Полонез Огинского», потом пару этюдов и на «бис» — «Позарастали стежки-дорожки». Отец плакал, обнимая Пашку. Он гордился сыном, который так умел душу встревожить — и сжать ее, ударить наотмашь, и погладить тихо, — что не гордиться таким сыном было нельзя.
Чудно и весело становилось Пашке. Тихим, ласковым делала отца его музыка. Он уже и не пил больше, а гладил Пашку по голове и вместе с баяном прижимал к себе. А потом засыпал на ковре, и компания исчезала, прихватив ящик. Пашка тогда шел к матери в спальню, и теперь уже она, плача, обнимала его, а он шептал ей в ухо: «Завтра дутики покупать пойдем…», только и помня обещание отца «купить завтра все, что хочешь», а что он хотел больше всего? Конечно, коньки с дутыми полозьями, загнутыми на концах, — таких еще ни у кого нет! И засыпал под всхлипывания и храп, доносившийся из зала.
Мать слишком долго терпела, слишком долго. Она не могла понять того, что понял он, правда, много лет спустя: водкой заливают пустоту. Все — много пережившие и ничего не видевшие, баловни судьбы и неудачники, добрые и злые, — они страшатся пустоты внутри себя. Темной, беспощадной, которую надо заполнить до краев, чтобы она не так звенела. Там, где-то на дне этой пропасти, корчится и стонет беззащитный человечек. Его нужно убить — он опасный свидетель.
Мать с бабушкой уехали из Астрахани через два года после смерти деда, уехали на родину — на Дон. Было что-то очень трогательное в нескончаемых просьбах бабушки, и Белов чуть ли не физически ощутил, как неохватное и редко в общем-то возникающее в сознании понятие «Родина» начинает принимать какие-то совершенно определенные очертания — круглой хаты с натертым глиной крыльцом, деда — молодого и ухватистого, чистого, накрахмаленного передника для базара, хлебного духа земли, покосного звона, зимних свадеб, туфель с пряжками, купленных в Царицыне, луговых цветов в займище — словом, чего-то будничного, порой смешного, ненужного и уж никак не возвышенного.
Белов поехал с ними — помочь устроиться да и на свою тоже родину посмотреть. После рождения привезли его туда лишь однажды, когда ему шел четвертый год, и он натворил там дел: перевернул люльку с младенцем, разбил две статуэтки германского производства и напился куриной воды из жестяной банки.
Спустя много лет он снова приехал в Калач. Странно чувствовал, он себя поначалу. Не то что обманутым, а вроде бы разочарованным. Сколько таких вот больших сел, названных потом городами, видел он в командировках? Десятки. Таких же серых от пыли, днем пустынных, ночью темных, с магазинами, которые открывались и закрывались непонятно по какому распорядку. Он вглядывался в лица, пытаясь отыскать в них что-то особое, казачье, а не было в них ничего особого, приметного. Лица как лица. И Дон тоже река как река.
И лишь потом, когда после дневной суеты повечеряли в саду за большим столом и гости — родня вся дальняя, ближней уж никого не осталось — пояса отпустили да вдруг запели разом, — вот тут и начался для него Дон-батюшка: и в лицах засияла удаль, и ветерком потянуло с реки, будто она подпевать надумала да рассупонилась и в пляс пустилась, и в пору хоть с головой было лезть в эту песню, в этот вечер, в шелест листвы — чудо целое!
С тех пор он дважды еще приезжал туда и раз в месяц писал.
…Четыре ровно — выпуск на стол, без пятнадцати пять — запись, последняя сигарета в редакции — и день прошел. Стой, стой! А цифры в информации из Черною Яра переправили? Ну хорошо, а то показалось.
6
Письмо с приглашением почтальонша вручила ему в канун старого Нового года. Была суббота, и Белов прибирал квартиру: подметал, вытирал пыль, а ковер он решил почистить внизу, на дворовой площадке. С ковром под мышкой он и встретил почтальоншу.
— Вам письмо, — сказала она, — из-за границы. И газеты.
Белов взял почту и потопал наверх, посчитав, что ковер и так чистый.
Бэт Хейзлвуд приглашала Павла Белова посетить ее дом в предместье Нью-Йорка в любое удобное для него время. Приглашение было отпечатано в типографии и напоминало визитную карточку увеличенных размеров.
Всю следующую неделю Белов выяснял, куда идти с приглашением. Было много работы — проходили областные слеты земледельцев, чабанов, строителей, рыбаков, — и он день за днем откладывал свои дела. Слеты заканчивались в пятом часу, а до семи нужно было переписать пленку, продиктовать текст машинистке, пленку вычистить и записаться самому. Как всегда в таких случаях, где-нибудь не хватало пустяка — клея, например, когда рвалась пленка, или вдруг на полчаса таинственным образом исчезала Дина-машинистка, или Кременчук забывал наверху ключи от средней студии и шел за ними не спеша, хотя уже пахло эфиром — словом, странные происходили вещи, когда действительно надо было работать слаженно и оперативно.
Зима так и не посуровела. Как слезливая барышня, разводила она вокруг себя мокрость, а наревевшись вдоволь, разулыбалась вдруг в феврале весенним солнцем.
В начале марта он послал Бэт телеграмму — сообщил день вылета и номер рейса, а заодно поздравил с международным женским праздником. Поздравление это он дописал после некоторых колебаний, потому что не был уверен, поймет ли Бэт, о чем идет речь, и в конце концов вычеркнул «международный», скромно решив, что его приезд для нее тоже праздник.
Для мисс Хейзлвуд он купил янтарные бусы и такой же — из янтаря — браслет.
Во время проводов в редакции ему надавали множество советов, но он ни одного из них не запомнил.
Какая-то удивительная благодать охватила его в поезде. Он часами мог лежать на верхней полке и смотреть в окно. Ему приятна была дорожная суета попутчиков, ему нравились короткие знакомства, он с удовольствием слушал других и рассказывал что-то сам, выходил на станциях, курил в тамбуре у открытого окна, сидел в ресторане и хвалил солянку, действительно не по-казенному вкусную, ночью просыпался от криков на перроне и выходил туда заспанный, лохматый, дышал влажным воздухом, пропитанным запахом дождя, грибов, дегтя, мешковины, дешевого табака, возвращаясь, снова засыпал и видел причудливые сны.