Николай Курочкин – Поколение (страница 104)

Встретились они почти через год, потому что Першина не отпустили на осеннюю сессию из-за уборочной, и это, как ни странно, заставило Лиду больше уважать его, во всяком случае, она была рада встрече и вообще вела себя иначе — проще и доступнее. Пошли в молодежное кафе с дискотекой. Мест не было, но по Лидиному совету он улучил момент, неумело сунул «троячок» молодому привратнику — и места нашлись. Они сидели в удобных креслах, тянули через трубочки коктейль со льдом и смотрели, как резвится золотая молодежь — девчонки, почти что школьницы, и ребята, не нюхавшие еще солдатской службы. Першин глядел на них с неприязнью и завистью и переживал, что не может ни вести себя так, ни танцевать… Но Лида так искренне махнула рукой на это дело, что у него сразу потеплело на душе. Все-таки чем-то он ей нравился, и это было чудесно. А сдержанность ее понятна: она порядочная девушка и ей нужны гарантии. Но какие он мог дать ей гарантии? То, что она к нему не поедет, ясно, как божий день, из разговоров, из писем. А если попробовать «припарковаться» тут, хоть бы и в примаки записаться, так он даже родителей ее в глаза не видел, не представляет, что они за люди, как отнесутся к зятю-пришельцу. Но ведь не ему же напрашиваться на эту встречу… и вообще набиваться в таком положении… Они просто могут подумать, будто он хочет таким путем прописаться в городе, как это делают многие…

После кафе они зашли в общежитие. Першин пока один жил в комнате, потому что приперся раньше всех по понятной причине. И тут их бес чуть было не попутал… Но Лида устояла: видно, у нее уже был на примете тот ловкий хахаль, который дал ей все необходимые гарантии…

Сколько времени ушло на этого хахаля, Першин не знал, но Лиду он снова не видел больше года, пока однажды, в очередную сессию, судьба не столкнула их на троллейбусной остановке. Першин не сразу узнал ее, так она изменилась, усохла, осунулась, постарела лет на десять… Просто больно было на нее смотреть: плечи острые, ноги худые, взгляд совершенно потухший. Все она испытала за этот год с лишним и ничего хорошего от жизни уже не ждала. Единственная мечта ее — уйти от родителей, прознавших каким-то образом, что она была беременна и тайно избавилась от ребенка. Она спросила тогда с жалкой улыбкой, обижается ли он на нее. Першин пожал плечами: какие могут быть обиды. И у нее на лице шевельнулась тень неясной надежды и глаза чуть-чуть ожили.

Они снова стали встречаться. Першин теперь был более решительным, а Лида не упорствовала и даже робко пыталась изображать страсть, хотя чувствовалось, что все это ей глубоко противно. И Першину от этого тоже становилось гадко, и он всякий раз торопился поскорее в душ, и, когда смывал с себя следы ее фальшивых поцелуев, становилось как-то лучше и чище на душе.

Ничего не могло у них выйти — не прощалось. Тот хахаль как бы все время стоял рядом и ухмылялся, и зло брало от одного навязчивого сравнения: как она стойко держала себя тогда с ним, Першиным, потому что неясен был практический исход, и как легко, торопливо, может быть, даже отдалась тому в его собственной кооперативной квартире. Значит, если бы Першин сказал ей, допустим, что его родителям и братьям ничего не стоит помочь ему с деньгами на кооператив — а так оно и могло быть, — все вышло бы по-другому?! Но как он мог это сказать, ведь это получалось, что он как бы ее покупает…

Першин, очнувшись, остервенело хлопнул себя по шее, надеясь прибить назойливую муху, и Оля звонко захохотала у него, за спиной: это она неслышно подкралась и, присев на корточки, водила по его шее травинкой.

— Ну что? — спросила она весело. — Там уж, поди, рыба снасти все на себе унесла?

— Все не унесет, — проворчал Першин и пошел к лодке.

Оля метнулась за ним.

— Можно и мне?!

Поплыли вместе. Оля сидела впереди, лицом к Першину и трогала покойно лежавшие на воде листья кувшинок, задумчиво смотрела на струящуюся меж пальцев воду. Все-таки есть что-то притягательное в такой воде: она чистая, теплая, живая, именно живая, потому что в ней живут рыбы, разные водяные жучки и таракашки, растут водоросли и кувшинки, да мало ли чего. И притом эту воду можно безбоязненно пить: все это делают совершенно спокойно, наклоняются и пьют безо всякого. И никто еще не заболел ни брюшным тифом, ни какой другой гадостью…

Улов был неплохой: девятнадцать ровных — один к одному — карасей.

— Одного не хватило, — сокрушенно объявила Оля. — И было бы двадцать! Но все равно хватит на большущую сковороду, а на уху — так и вовсе.

«А жениться придется… — думал Першин, — никуда не денешься. — По долгу службы, так сказать. Здесь уж коситься начали и намекать, а в школе общественность будет зорко следить за холостым учителем, и чуть что — донос: так, мол, и так, на каком основании допустили к работе с детьми… и так далее».

— Оля, ты пошла бы за меня замуж? — неожиданно для себя спросил Першин.

Оля нахмурилась и, опустив голову, глянула исподлобья:

— Вы что, смеетесь надо мной?

Першин промолчал, обругал себя: вот она скажет матери, та — моей, и обе мне выговорят…

— Что ж вы молчите? Спрашивайте дальше, девственница ли я, и если нет, то когда, с кем и сколько? — Она проговорила это таким непривычным тоном, что Першин оторопел, чуть весло не выронил. «А ведь она далеко не дура, — поразился он, — только придуривается… Маньку валяет».

— Вы думаете, что вы такой уж неотразимый жених — начальник и все такое? — продолжала Оля ядовито. — Если уж выходить по расчету, так лучше за полковника Виктора Ивановича: у него и звание, и положение, и квартира, и машина. Опять же город — театры, кино, рестораны… Нет, я за кого попало не пойду! — Последние слова она проговорила насмешливо, почти весело и резко повернулась лицом вперед, едва не опрокинув зыбкое суденце.

Крыть было нечем, да и не к чему: все справедливо… И так стыдно. «Тоже мне, козырный жених! — сек себя Першин. — «Я вам устрою!..» Да кому ты нужен?! Нет уж, сиди и не рыпайся, не суетись и вообще — живи другим!!!»

Молча приплыли, молча вышли на берег. Першин принес полиэтиленовый мешок, собрал в него рыбу, лодку забросил в кусты, чтобы не возиться с него утро, а за ночь никто ее тут не найдет. И поехали. Оля теперь сидела не сзади, а в освободившейся коляске, и снизу вверх нет-нет да поглядывала виновато на Першина. А Першин этого не замечал: он смотрел на дорогу, на лес по обочине, на поля с вызревающим хлебом или убранным уже ячменем с копнами соломы в неровных рядах, вбирал все это каким-то особенным глубинным зрением и думал, что мир все-таки необъяснимо прекрасен и важно ощутить себя частичкой этого мира и сохранить это ощущение при любых условиях — не суетиться, не суесловить, делать свое дело и быть самим собой. Это трудно и не всегда, наверное, будет получаться, но иначе теперь нельзя: после того, что он пережил и передумал в эти дни…

Над речкой уже тянулся туман, длинными космами растягиваясь по руслу и путаясь в прибрежных кустах, а когда спустились к мосту, остывший, отстоявшийся воздух обдал их живой прохладой.

Высадив Олю перед ее калиткой, Першин подал ей рыбу: сегодня она не нужна, а завтра он что-нибудь да поймает. Но Оля заупрямилась.

— Возьми, тебе говорят! — приказал Першин. — Сама не ешь, если не хочешь, а ребятишки поедят в охотку.

4

Служебного автомобиля у предрабочкома пока не было, но ни директор, ни тем более парторг никогда не отказывали ему, если надо было срочно в райкомпроф либо еще куда в район. Но это случалось редко. Чаще всего их вызывали вместе — на актив, на бюро или на исполком — и даже «стружку снимали» часто со всех разом.

— Бери, — охотно согласился Григорий Иванович, когда Першин обратился к нему утром, и как-то странно усмехнулся: — Скоро твоя будет — привыкай…

— А вы… новую получаете, что ли? — удивился Першин.

Григорий Иванович пристально посмотрел на него, кажется, что-то хотел сказать, но передумал, махнул рукой, дескать, не мешай, и уткнулся в бумаги.

Еще неделю назад Першин обрадовался бы такому намеку, потому что директор давно обещал ему парторговскую машину, как только получит новую, а свою, соответственно, — парторгу. Но теперь это было некстати: скажут, «вот — и машину ему выделили, а он…» Прямо как назло: когда надо чего-нибудь — нету, а когда совсем не надо — вот оно!

Но чем ближе подъезжал он к райцентру, тем сильнее волнение. Как все-таки нелегко ломать что-то в жизни, так и подмывает втянуть голову.

Совещание было по культурно-массовому обслуживанию на период уборки. У кого планы были реальны и хорошо продуманы, говорили мало и сдержанно, а те, у кого пункты в большинстве «среднепотолочные», давили пафосом речей и обширными выдержками из очередных постановлений, чтобы в целом выходило солидно. Першин причислял себя к первым, и, хотя говорил с большой неохотой, произвел впечатление договором о творческом содружестве с облдрамтеатром, который они вскоре должны подписать. У всех на лицах было написано: «Урвали молодые начальники — сильны: совхозов-то много в области, а театров — раз-два и обчелся».

Потом был неприятный разговор о Ване Прохорове: экспертиза обнаружила у него алкоголь, хотя и без того понятно было, что накануне, в субботу, он выпил после бани, как многие другие. Это, с одной стороны, снимало прямую вину с руководства, но, с другой, давало повод говорить о плохой воспитательной работе в коллективе. И тому — наглядный трагический пример.