Николай Краснов – Мои великие люди (страница 57)
— А на мосту-то как сверзился? Там же не было огурцов.
Об этом падении она уже от него слышала, хочется, чтоб услышали Николай и Невка.
— Да, на мосту со мной случилось что-то странное. До сих пор не пойму. Словно кто сбоку ухватил и рванул за колеса…
— А еще, Лешка, помнишь, сухая лягушка у тебя оказалась в сапоге.
— Да, действительно лягушка была. А откуда взялась — не знаю… Где только не бросишь чеботы — на пашне, случается, и возле болота. У нас во дворе эта живность тоже водится. Заползла в сапог, а я и надел без внимания… Ну-ка, Вадик, отгадай загадку: ни рыба, ни мясо, сам прыгает…
Лешкины доводы ничуть не поколебали мнения Лявоновны. По-прежнему она верит и соседка так говорит, что замешана тут нечистая сила, что дело не обошлось без приворотного зелья кучугурских знахарок.
Поговорили еще немного о доме, о всяких пустяках. А как в телевизоре забегали парни с дубинками, Лешка притих. Пригляделись, а он спит, сладко почмокивая. Укрыли его одеялом, будить не стали…
Вспоминать этот вечер стало главной радостью Лявоновны. Неумолчно звучит в ее ушах Лешкин голос: «Мама, приезжала бы поскорей!..» И плачущий голосок внучки слышится явственно: «А когда же бабуля приедет?..» Жаль их обоих. И то, что она уехала из дома, кажется ей большой ошибкой. Не по-людски это, не по совести. О дочках нет такого беспокойства, как о сыне. Мария с Иваном, хоть и дрались когда-то, но теперь остепенились. Наташка с Еркой — хорошо ли, плохо ли, а живут, матери жалобами не докучают. Невке, той вообще повезло на мужа. Лидке тоже надежный человек достался. Дочкам Лявоновна подсобляла бы охотней, чем снохе: кому — постирать, кому — детей понянчить. Но у старших дети уже повыросли, у Лидки дитенок еще не народился, Невка со своим сама справляется. А там, дома, еще совсем крохотная внучка, сын, которым жена вертит как хочет, хозяйство без пригляда. Вот и получается, что больше других нуждается сейчас в матери он, Лешка. Да нет, он неплохой малый. Зря кляла, считая, что лучше бы его бросила тогда-то, когда с ним на закорках дни и ночи под бомбежкой металась, уходя от немцев. Сгоряча она это. Да будь он сейчас таким-то, как Вадик, несла бы его и несла, будь хоть какие ужасы, хоть на край света, и никогда бы не бросила. Помнится, любила его не меньше Невки, они подрастали вместе, погодки, а отец, так тот с рук не спускал, пуще всех детей баловал: девок много, а парень один… Может, еще одумается сынок: жен-то сколько может быть, а матерь где возьмешь другую. Может, и Нинка перебесится. Вся она в тетку свою, в Гашку. Ну чисто Богданиха! Если с ней быть потише, наверняка и она потише будет. Переделать ли ее, если у нее нрав такой, такая порода, — может, и себе не рада, потому что, как и Богданиха, сама же в первую очередь страдает от своего дурного характера. Маруська права: молчать бы надо. Старая неслушница! Век прожила, а ума не накопила. Бес попутал: ее ли дело судить, ту девку сын взял или не ту, любит он Нинку, и грех это — болтать о ней что зря, хаять при людях, Лешку против нее настраивать. Впредь такого не будет!
Были и минуты, когда, обдумывая свое поведение, Лявоновна находила себя во всем правой. И засыпая с твердым намерением уехать поутру домой, она просыпалась с настроением совершенно иным и откладывала свой отъезд со дня на день. Ждала, не подъедет ли Наташка, ее нет и нет. Петух по ночам распевал на балконе, будил ее за полночь и на заре, напоминая о привычных ее заботах. Тем из жильцов дома, которые в деревнях выросли, кочетиное пение было в радость, а некоторые начали Невке выговаривать за петуха, дескать, что вы его до сих пор не зарежете, сколько можно его на балконе держать, надоел, но, выслушав ее объяснения, разражались веселым смехом, находя забавным причуды Вадика. Только сосед, тот самый, большеголовый, лысый, что к Николаю заходит поучить уму-разуму и сам книжки пишет, всерьез просит убрать петуха.
— Другие-то, — говорит, — кочета как кочета. Поют где-то, я даже не замечаю. А у этого голос какой-то ржавый, как у пьяного мужика-табакура. Приму на ночь снотворное, только разосплюсь, а он уже кричит: «Полвто-ро-ова-а!..» Да, да, так именно и кричит: «Полвторого!» По крайней мере, мне так слышится…
Хоть сейчас бери петуха и уезжай.
— Да неужели из-за него ехать?! — возмущается Николай. — Вынести на базар да продать!
— Папа! — канючит Вадик. — Не надо петушка продавать. Бабушка его домой возьмет!..
Невка тоже мать не отпускает: побудь да побудь.
Лявоновна у них уже освоилась. Привыкла и к телевизору — стала разбираться, где рисованные фильмы, где обыкновенные. Научилась пользоваться и плитой и ванной. На телефонные звонки подходит смело — не только Невку и Николая по голосу узнает, но и друзей их, знает, кому и когда что ответить, будто весь свой век с телефонами дело имела.
Ночью приснился ей сон. Будто она у себя дома. Только что вытопила печь, прилегла на диванчике отдохнуть. А Лешка с Нинкой и Людкой на печке сидят, едят мед, веселые, руками ей машут, кричат: «Лезь к нам на печку, меду тебе дадим!» Ей тоже весело на них глядеть, и на душе легко-легко. Даже когда проснулась, не покинуло ее это отрадное состояние покоя.
Все еще спали, и не время было подыматься, а она уже и вещи свои собрала, у Вадика в игрушках отыскала свою вставную челюсть, ничего не забыла, пальто и шаль под руками положила, сидит, ждет рассвета.
Дочка удивилась, застав ее в таком виде.
— Или домой собралась?!
— Поеду!.. Сон хороший видела. Будто Лешка со своими на печи сидит. И сам он, и Людка, и Нинка — все рукой мне машут: дескать, иди к нам на печку, иди, медом угостим!.. Печка — это к добру. Значит, пекутся они обо мне, печалятся…
Невка не хуже других знает свою мать: если уж что задумала, не отговоришь, даже не пытайся. Быстро приготовила поесть, в пакетик наложила всяких сладостей, какие оказались в доме — гостинец Людке.
Искала Лявоновна, искала, кому бы поведать о своих переживаниях, а теперь даже рада, что никому ничего не разболтала: все остается при ней. Будь иначе, как сильно бы все осложнилось, нажила бы новых страданий, обрекла бы себя на еще большее горе. Опыт житейский вовремя ей подсказал, что в таких случаях спасает лишь отходчивость. Злом ничего не добьешься. Добьешься всего лишь добром. И никакого резона нет злобой жить: греет человека любовь, ненависть не греет.
Рада она, что у Невки побывала, благодарна всей ее семье и в первую очередь Вадику: возле него оттаивала, грелась душой (маленький, а уже имеет перед бабушкой своей важные заслуги!). Было полезным все, что довелось тут увидеть и услышать, встречи с Богданихой, разговоры с ней, которые настроили на примирение с Нинкой, даже бессонная ночь у Ерки, которая научила ценить покой своего дома, по-доброму глядеть на сына (ведь он не Ерка же!).
Вышла она из дома, ощущая в себе небывалую легкость, радуясь, что проснулась и отправляется в путь, когда утро только-только забрезжило, чувствуя удовлетворение даже оттого, что увозит с собой петуха: больше никого тут не будет тревожить, больше никому не будет кричать «Полвторого!..».
Провожал ее Николай. Просыпающийся город тешил взгляд, он ей полюбился. Через час мысли ее были заняты уже совсем другим. Журавский автобус, голубой, с квадратной латкой на боку, вскидывая задком на ухабах, уносил ее по бескрайнему, раздвигаемому все шире и шире встающим рассветом, розоватому простору полей.
ДОМ У ЦВЕТУЩЕГО ЛУГА
Детство никуда не уходит. Радость жизни, жажда открытий, упоение красотой, музыкой, поэзией, дружба, любовь, счастье — все это продолжение детства. Слитность со всем живущим, особое пристрастие к детворе, забавы с детьми, сперва с чужими, потом со своими собственными, а затем и с внуками, — и это тоже детство. И воспоминание о детстве — детство. И никогда оно не кончается. А вначале был Дом у цветущего луга.
Ныне странно мне получать сообщения с моей родины.
«От нашей Репьевки ничего теперь не осталось. Не только от вашего дома нет никакого следа, но и от всего вашего порядка. А на другой стороне стоит лишь одна избушка, в которой живет твоя крестная. Что раньше называлось Бетищина, Дворов порядок, Маньчжурия, нет и в помине. Зато Цильна растет и растет. Уже к той улице, какая была при железнодорожной станции, прибавилось с десяток, а то и более параллельных улиц. И мои все там, и вся твоя родня репьевская там. Только наш луг все такой же, каким был, нераспаханный, и на нем все наши ямки сохранились, где мы с тобой пчел выкапывали. У меня в июле отпуск, если надумаешь, давай приезжай, побродим по нашему лугу. Может, и отыщем какой рой. Давненько, чай, не едал шмелиного меда?»
Так, видимо, и есть, но не верится. И лишь закрою глаза — и вот она передо мной, Репьевка, весь наш порядок, и в середине его наш дом в четыре окошка, с крыльцом в три ступеньки, с воротами и калиткой, из трубы над тесовой крышей дымок курится: это мама затопила печку либо голландку. И другие дома, и слева до самого поля, и справа до самой Стрелички, как мы называем косячок, образованный двумя логами, полны каждый своей повседневной жизнью, хлопотами и заботами, а в них вихрастые, белобрысые, курносые, непоседливые и озорные, народившиеся вместе со мной мои приятели — и всё, что с нами было, повторяется сначала…