Николай Костомаров – Смутное время (страница 6)
«Слышь, братец мой единокровный, – сказала инокиня Александра, – это Божие дело, а не человеческое: как будет воля Божия, так и сотвори!»
Тогда Борис, с видом скорби от принуждения, залился слезами и говорил: «Господи Боже Царь царствующих и Господь господствующих! Если Тебе то угодно, да будет святая Твоя воля! Я Твой раб: спаси меня по милости Твоей и соблюди по множеству щедрот Твоих! Если на то воля Бога, пусть так будет!» – прибавил он, обратившись к патриарху и к прочим.
Тут патриарх в восторге упал на колени, за ним духовные и бояре, находившиеся в келье, также стали на колени. Все крестились, и патриарх говорил: «Слава благодетелю всещедрому Богу! Он презрел слез наших и послал Святого Духа в сердца великой государыне царице и государю Борису Федоровичу!»
Патриарх благословил Бориса, сестру его и жену Борисову, которая тут же находилась. Потом все вышли из кельи, и патриарх объявил народу, что наконец «Борис Федорович пожаловал, хочет быть на великом Российском царствии». Раздался радостный крик: «Слава Богу!» – а пристава толкали и пихали москвичей, чтоб они кричали погромче и повеселее и благодарили инокиню Александру и Бориса Федоровича за то, что не оставили их в сиротстве.
26 февраля приехал Борис в Москву, кланялся кремлевской святыне; на ектении провозгласили его богоизбранным царем. Чтобы внушить к себе более уважения, с наступлением поста он уехал в Новодевичий монастырь снова, как будто на постный подвиг. Тогда патриарх, чтоб не дать выборным возможности одуматься, составил
Борис пробыл в монастыре весь пост и всю Пасху и приехал в Москву только через неделю после Пасхи, а венчался на царство уже в сентябре. Летом он ходил с войском против крымцев, угрожавших нашествием, с которыми, однако, не пришлось ему побиться. При своем венчании Борис сказал в церкви громко: «Бог свидетель, отче: в моем царствии не будет нищих или бедных!» Взявшись рукою за воротник рубашки, он прибавил: «И эту последнюю разделю со всеми!»[13]
Главнейшею опорою царя в его царствование был патриарх Иов. Это был один из таких духовных сановников, общих всем временам, которые с непритворным обрядовым постничеством и обрядовым благочестием упивались собственным величием и спокойствием собственной совести, были себялюбцы и угодники сильных мира. Несмотря на свое риторство, патриарх Иов не был настолько образован, чтобы всегда искусно закрывать наружным благочестием то, что было внутри души у него. Так, в своей отреченной грамоте, которую он писал в 1604 году, он расточает похвалы Борису за то, что оказывал милости во время пребывания его на Коломенской, Ростовской и митрополичьей Московской епархиях, и говорит, что когда сделался патриархом, то был от него честим и пребывал в благоденствии; а когда Борис сделался царем, то он очень был этому рад, а Борис успокоил его во все дни живота его[14]. Патриарху не было дела до поведения и правления Бориса; лишь бы он сам, патриарх, проводил тихое и благоденственное житие, достигая в спокойствии Царствия Божия…
Царь Борис был тогда сорока семи лет от роду, по наружности высокий ростом, плотен, с черными волосами и бородой, круглолиц, плечист, чрезвычайно льстив на словах, глаза его внушали страх и повиновение[15]. Борис хорошо знал все извычаи и обычаи тогдашней боярщины, никому не доверял, ни на кого не полагался, был до крайности подозрителен и страшился, чтоб ему и роду его не сделали зла чародейственными способами. В записи, по которой Борис требовал верности от своих новых подданных, главное внимание обращено на волшебство. Эта вера в волшебство была обычною чертою времени; но в крестоцеловальных записях других государей не говорится об этом столько, сколько в Борисовой. Но пока Борис не видал против себя явных козней, он казался добрым, и в самом деле, осторожность его не была опасна прежде, чем его не раздражали действительным злоумышлением.
В первые два года своего царствования Борис делал все, чтобы привязать к себе народ и утвердить любовь к себе и своему народу. Он хотел удивить его льготами сначала. И вот Борис освободил сельский народ от всех податей на один год, дал торговым людям право беспошлинной торговли на два года; служилым людям выдал одновременно двойное годовое жалованье. Его огромные богатства, накопленные в царствование Федора, дозволяли ему показывать всевозможнейшую щедрость. Разные края получали свои льготы. Так, в Новгороде царь упразднил созданные им же два кабака, которые уже много лет причиняли жителям тесноту и нужду. Он сложил с гостей и с посадских людей лавочные денежные оброки и не велел отдавать на откуп мелкие промыслы, предоставив пользоваться ими молодым посадским людям. В Корельском уезде и в городе дана была льгота от всех поборов на десять лет[16]. В Сибири и Восточной России уволены были инородцы на год от платежа ясака[17]. Борис знал, как народ русский уважает нищелюбие, и был чрезвычайно щедр на подачу милостыни: никто из нуждающихся, подавши ему челобитную, не возвращался от него, не почувствовав щедрости царской. Вдовы, сироты получали вспоможение. Беспрестанно он кормил и оделял неимущих. «Около него, – говорит современное известие, – аки море ядения и езеро пития разливашеся»[18].
Сидевшие прежде в тюрьме приобретали свободу, опальные прежнего царствования получали прощение, им возвращено отнятое достояние. Милости полились на лиц, близких к верховной власти: тем дал он боярство, другим окольничество или стольничество. Не было казней. Борис наказывал воров и разбойников, и то не смертью. Борис говорил, что наказание у него будет растворено милосердием. Выказываясь блюстителем нравственности, Борис преследовал бесчинное пьянство, говорил, что хорошо, если кто дома с гостьми будет пить и веселиться, но не терпел уличного пьянства, содержателям корчем приказывал оставить свои занятия, обещал им, в случае если они не имеют других средств пропитания, дать земли и поместья для того, чтоб они занимались честным земледелием[19]; это нравилось благочестивым и добронравным людям. Все эти блестящие явления имели с первого взгляда только временной характер уже и потому, что льготы, расточаемые Борисом по вступлении на престол, освобождали народ от таких тягостей, которые сам же Борис ввел при Федоре; все это было только на год, на два, потом пошло бы все по-старому. Борису нужно было только, чтобы на первых порах после его воцарения народ охотно повиновался ему, был им доволен и прославлял его. В то время Борис ласкал и привлекал к себе иностранцев и окружал себя вступившими в московскую службу. Так, он поселил в Москве недалеко от Кремля, во дворах русских бояр (вероятно, опальных), ливонских выходцев, искавших убежища во время войны Польши со Швециею[20]; их наделили в Московской земле жалованьем и поместьями. Еще при Федоре в войске московском было уже до пяти тысяч иностранцев; при Борисе их определилось на службу еще более. Может быть, Борис хотел на будущее время составить около себя стражу, не привязанную к туземным интересам, чуждую побуждений страны, обязанную в ней одному государю, готовую поэтому охранять пользу государя и в таком случае, когда бы против государя нашлось что-нибудь враждебное в подвластной стране; сверх того, ему хотелось, чтобы в иноземных государствах знали о нем, и притом знали с хорошей стороны, чтобы таким образом не только в своей земле, но и в чужих утвердилась привычка считать его законным и достойным государем Московского царства. Наконец, Борис понимал превосходство Западной Европы и необходимость усвоить приемы ее образованности для охранения престола и удобства царской жизни. Таким образом, он выписывал из-за границы аптекарей, лекарей, зодчих, литейных мастеров. Что это делалось собственно для царя, а не для народа, показывает то, что лекарям запрещалось лечить кого бы то ни было без воли царя, не исключая и бояр.
Сразу заявил Борис, что он не ограничивается желанием поцарствовать сам, но заранее хочет утвердить наследственное преемничество в своем роде. Он стал писать грамоты не только от себя, но вместе от сына, приготовлял его к правлению и при всяком случае выставлял как будущего царя и даже при жизни отцовской соправителя. Все стремления, все поступки Бориса стали направляться к единой цели – чтоб утвердить род свой на престоле и расположить к этому народ Московского государства. Он выдумал особую молитву о своем здравии и приказал читать ее народно во время заздравных чаш: ни один пир не должен был проходить без питья заздравной царской чаши с этой молитвой.
Так прошел конец 1598-го, прошел 1599 год, истекал 1600-й. Царство Бориса шло мирно и спокойно. Это время казалось золотым веком для Москвы. Скоро изменилось все. Несмотря на все щедроты Бориса, его не любили. Его бы не избрали в цари, если бы избрание происходило правильным порядком, если бы духовенство и московская чернь не порешили тогда судьбы Русской земли. Московские люди понимали, что все знаки царского добродушия истекают из одного желания утвердить за собою похищенную власть, что Борис только обольщает народ. Люди родовитые с омерзением видели на царском престоле потомка мурзы Четя, природного татарина, тогда как были княжеские роды гораздо его знаменитее. Мысль, что потомство татарской крови утвердится на престоле московском на будущие времена, оскорбляла народное самолюбие тех, кому была знакома история Русской земли и кто дорожил ею как святынею. Но дело было искусно обделано. Борис, в качестве избранного всею землею, венчанный, помазанный, поддерживаемый патриархом и всем духовенством, был крепок как нельзя более. Он казался вполне законным государем, и никакой потомок Рюрика или Гедимина не в силах был поставить своих родовых преимуществ против величайших прав народного избрания и церковного освящения. Столкнуть Бориса и не допустить род его до венца можно было только таким именем, за которым бы, прежде возведения Бориса, народ признавал право занять престол московский. Таким именем было одно имя – имя Димитрия царевича. Правительство, объявивши раз, что этот царевич в детстве зарезался, старалось, чтобы не говорили о нем в этом мире, хотело, чтоб все русские люди забыли его. Между тем в народе шепотом продолжали обвинять Бориса в убийстве царственного дитяти[21]. Казни в Угличе, переселение жителей этого города в Сибирь, заточения и ссылки, которые последовали после смерти царевича, гонение на всех тех, кто осмеливался не верить, что царевич – самоубийца, все это уже бросило черное пятно на Бориса. В судьбе Димитрия оставалось много таинственного, неразгаданного. Эту таинственность поддерживала двойственность представления его смерти: приказывали верить, что он сам себя убил, и не верилось этому, потому что в оное время, близкое к его смерти, столько людей пострадало за то, что иначе понимали его смерть. Среди этой неизвестности легко мог получить веру третьего рода слух, что убит был не Димитрий, а подмененный заранее мальчик, сам же Димитрий здравствует и готовится гласно потребовать от Бориса своего наследия.