Николай Костомаров – Смутное время (страница 13)
Мнишек был пожилой человек лет за пятьдесят, невысокого роста, с короткою шеею, дородный, с высоким лбом, с небольшой круглой бородой, с выдавшимся вперед подбородком и с голубыми плутоватыми глазами, со сладкими манерами, с красивым образом выражения. Есть известия, дающие нам возможность познакомиться несколько с этим человеком[57].
Слава о нем была не отличная. Отец его, Николай Вандалин Мнишек из Великих Кончиц, родом был чех и пришел в Польшу из Моравии в царствование Сигизмунда I, женился на дочери пана Каменецкого, русского воеводы, и получил звание коронного подкомория. Двое сыновей его – Николай и Юрий – служили при дворе Сигизмунда-Августа и в последние дни жизни короля вошли к нему в большое доверие. После смерти своей любимой супруги, Барбары Радзивиловны, король впал в тоску, которая истощала его нравственные и телесные силы. Исполняя волю умирающей жены, Сигизмунд-Август женился на австрийской принцессе, но скоро возненавидел ее и развелся с нею. Он не мог забыть Барбары; годы проходили, тоска его возрастала. Надобно было чем-нибудь заглушить ее. Как часто бывает с теми, которые страдают от потери дорогих существ, король предался распутству. Тут пригодились ему Мнишеки. Они доставляли женщин для королевской спальни. Сигизмунд-Август стал ребячески суеверен – и в этом угождали ему Мнишеки: они держали у себя для короля двух колдунов – Гроновиуса и Бурана; кроме того, выписывали и доставляли королю разных баб-шептух, гадальщиц и лекарок, которые волшебными средствами поддерживали в короле способность наслаждения женским естеством. Проведают Мнишеки про подобную знахарку, сейчас посылают за нею, привозят к королю тайно ночью, и та обливает чудесною водою его иссохшее тело и советует оставить прежнюю любовницу и взять себе иную – такую-то. Мнишеки добывают королю ту, на которую укажет колдунья. Тогда прежняя любовница, покинутая, вместе со своей бабой колдуньей хотят ведовством испортить короля. Опять работа Мнишекам. Они достают еще одну бабу, которая уничтожит зловредные чары прежней. Король был совсем не мстителен и не преследовал тех любовниц и баб, о которых думал, что они ему творят зло, а старался их задобрить деньгами и подарками. Родственники и свойственники любовниц получали королевские милости и возвышения. Перед концом жизни короля была у него в любви Барбара, дочь мещанина Гижи, называемая по отцу Гижанка. Она и по своей красоте, и по своему имени напомнила ему незабвенную супругу Радзивиловну; король пристрастился к ней. Ее достал ему Юрий Мнишек; он переоделся в женское платье, вошел в монастырь бернардинок, где воспитывалась Гижанка, подговорил ее, увез из монастыря и доставил на королевское ложе. Она жила во дворце, и каждый день два раза приводил ее к королю Мнишек. Тогда Мнишеки стали всемогущими людьми в Речи Посполитой. Юрий получил сан коронного крайчего, начальствовал дворцовою стражею, оберегал здравие любовниц, которых жило во дворце пять с их роднёю: из зависти и досады их могли оскорблять; тогдашнее поведение короля соблазнило нравственные понятия польского общества. Мнишек с братом имели доступ к королю во всякое время, тогда как знатные сенаторы, лица древних родов, не такие пришельцы, как они, принуждены были дожидаться за воротами, пока их допустят к высокой особе. К Мнишекам обращались с просьбами: через них получались должности, имения; Мнишеки писали королевским именем грамоты и подносили Сигизмунду-Августу, а тот, не читая, подписывал слабою дрожащею рукою. Его домашняя казна была в распоряжении Мнишеков. В этом положении они получали от короля награды, да и сами не стеснялись поживляться из той казны, которая отдана была им в руки. Но окончательно обогатились они в день смерти короля. Постепенно таявший король, приехавши с Мнишеками, с Гижанкою и с приближенными дворянами в литовский замок Книшин, скончался там 7 июля 1572 года. В ночь после того Мнишеки отправили со своими слугами несколько мешков из замка, а за шесть дней перед тем вывезли уже такой большой сундук, что шесть человек едва могли поднять его. Другие дворяне с их согласия также погрели руки. Домашняя королевская казна до того была очищена, что не во что было прилично одеть смертные останки короля. На последовавшем потом избирательном сейме возникло об этом грабеже дело; оно началось по неудовольствию сестры короля, инфантки Анны, которая давно уже ненавидела Мнишеков, оскорбляясь тем, что король больше оказывал чести и внимания подставляемым от Мнишеков любовницам, чем сестре. Но за Мнишеков стали заступаться сильные люди, которые были с ними в свойстве, – доказывали, что невозможно фактически доказать растрату королевского имущества, и уговорили инфантку Анну оставить преследование Мнишеков. «Я много потерпела от них, – сказала инфантка, – но пусть эти негодяи остаются ненаказанными: не приходится мне в моем горе домогаться их заслуженной кары, а простить их никогда не могу». Дело было прекращено. Несмотря, однако, на сильные связи Мнишеков, находились впоследствии смелые люди, которые решались обличать их. На том же избирательном сейме, когда некоторые подавали мнение избрать на польский престол Пяста, противники заметили, что наследственное правление имеет ту невыгоду, что король может приблизить себе любимцем какого-нибудь негодяя, и будет вроде того, как при Сигизмунде-Августе, когда никто не смел сказать слова против пахолка Мнишека. При короле Генрихе, когда Юрий Мнишек исполнял за торжественным обедом свою должность коронного крайчего, один из королевских дворян, Заленский, заявил, что Юрий Мнишек – человек, известный своим дурным поведением, не очистился от обвинений, не достоин исполнять своей обязанности. Король, не знавший дел Польши, объявил, что Юрий Мнишек должен оправдаться от таких обвинений; но зять Мнишека, Фирлей, убедил короля оставить это дело и не обращать на него внимания. С тех пор уже всем ведомые поступки Юрия и брата его остались без преследования, но никогда уже Мнишеки не могли изгладить о себе дурного воспоминания. Их огромные богатства, приобретенные около больного короля и награбленные после его смерти, сделали их значительными людьми в Речи Посполитой. При Стефане Батории Юрий был каштеляном радомским; но ни он, ни его брат не играли важной роли в политических делах. При Сигизмунде III Юрий подделался в милость короля и получил воеводство Сандомирское, староство Львовское и управление королевским имением в Самборе. При отсутствии дарований, трудолюбия и опытности в важных делах он держался и возвышался только богатством, связями и интригами. Еще смолоду он обставил себя выгодно родством с важными домами, и замечательно, что его родство и связи были преимущественно с диссидентскими фамилиями. Одна сестра его была за арианином Стадницким, другая – за кальвинистом, воеводою краковским Яном Фирлеем; сам он был женат на Гедвиге Тарло, которой отец и братья были упорные ариане; в родстве с ним была арианская фамилия Олесницких; даже Якуб Сенинский, главный коновод арианской партии, основатель арианской академии в Ракове, был покровителем Мнишеков. Таким образом в XVI веке мы встречаем Мнишеков в глубоко некатолическом кругу. Но когда вступил на престол Сигизмунд III, ревностный католик и друг иезуитов, Юрий Мнишек стал показывать себя католиком и, получив от короля в управление Самбор, построил там монастырь отцов доминиканцев, а в своем Львовском старостве бернардинского ордена монастырь; он подарил десять тысяч на устройство иезуитской коллегии во Львове. Ловкий человек наблюдал, откуда ветер веет, и сообразно тому показывал свои убеждения и наклонности. Роскошная жизнь, при его крайней суетности и пустоте, истощала его большое состояние; как ни велики казались его доходы, но их недоставало для того блеска, которым окружал себя уже наживший от пресыщения подагру пан; он вошел в долги и поправлялся, устраивая детей своих. Меньшую дочь свою, Урсулу, он успел выдать за князя Константина Вишневецкого, сильного и чрезвычайно богатого пана. Другая – старшая, по имени Марина, ожидала себе знатного жениха[58].
Воевода был в восторге, когда узнал, какого знатного и странного гостя привез ему зять. Он расточил все, чтоб понравиться гостю и пленить его. Самбор зашумел гостями. С разных сторон спешили посмотреть на московского царевича. Съезжались к Мнишеку соседние паны; ехали и такие гости, что хозяин встречал на крыльце, а для помещения отводили им чистые, убранные коврами комнаты, в наугольниках дворца, – и такие, которых помещали где-нибудь на соломе, а за обедом, сажая на конце стола, давали им ложки оловянные, когда другим подавали серебряные, не давали ножей и вилок, не переменяли тарелок; гости, которым хозяин надменным обращением показывал, как велико для них счастие, что им дозволено переступить за его высокий порог, но которые при случае, когда их много соберется, отомщали хозяевам за их высокомерие, поднявши в доме такую кутерьму, что гордому пану, по выражению современника, меньше было свободы в собственном дворце, чем шинкарю в собственной корчме. Таких гостей в то время у Мнишека было много; и он в них нуждался для своего царевича, и они себе занятие предвидели. Тогда в Польше – оттого, что в моде было гостеприимство, пированье, щегольство, – много было таких, что проедались, пропивались, проигрывались и искали средств поправиться рыцарскими трудами, хотя бы обыкновенным разбоем; по тогдашним понятиям честнее было шляхетному человеку разбойничать, чем жить с расчетом, трудами ремесел и торговли. У Мнишка начались пиры, где всего роскошнее высказывалась приманчивая сторона польской жизни. Не скупился Мнишек, надеясь потраченное воротить с лихвою на счет Московщины. Польский пир в те времена так отправлялся. В два часа пополудни ударял колокол между палацом и официною. Гости собирались в столовую, где пол был усыпан пахучими травами, а в воздухе носились облака благовонных курений; в одном углу за перилами блистала пирамида серебряной и золотой посуды, а в противоположном, также за перилами, сидел оркестр музыкантов, где преобладали духовые инструменты. Маршалок, стоя у дверей столовой, впускал гостей по реестру. Четыре служителя подходили к гостям по очереди; один держал таз, другой из серебряного сосуда лил на руки гостю благовонную воду, третий и четвертый подавали ему вышитое по краям полотенце утереть руки. Гости садились за стол, обыкновенно поставленный в виде букв