Николай Костомаров – Смутное время (страница 10)

Тем не менее современники свидетельствуют, что на Руси в то время не было совершенно недостатка хлеба. Не все области Московского государства были одинаково поражены голодом.

В Северской земле, особенно в окрестностях Курска, урожаи были хороши, и куряне приписывали это счастливое исключение заступничеству своей чудотворной иконы Божией Матери. Когда в Москве цена четверти ржи доходила до трех рублей, в Курске она продавалась по одному рублю. Но провоз оттуда был чрезвычайно затруднителен. У многих помещиков около Владимира по Клязьме и в разных уездах украинных городов сохранялись полные одонья немолоченного хлеба прошлых годов. Но мало было готовых приносить общему делу на пользу свои частные выгоды; напротив, старались извлечь себе корысть из общего бедствия. Нередко зажиточный человек выгонял на голодную смерть рабов, рабынь, даже близких сродников, а сам продавал свои запасы дорогою ценою. Иной мужик-скряга боялся везти свое зерно на продажу, чтоб у него не отняли на дороге голодные, и зарывал его в землю; там оно и сгнивало у него без пользы; другому удавалось продать и взять огромные барыши, но потом он трясся над деньгами от страха, каждую минуту боялся, чтоб на него не напали; были такие, что от страха за свои сокровища, так быстро нажитые продажею хлеба, сходили с ума, вешались или топились[32]. Московские торговцы с начала дороговизны покупали множество хлеба и держали его под замками в своих лабазах, рассчитывая продать его тогда, когда цены поднимутся донельзя. Борис стал преследовать тех, у кого был спрятан хлеб. Холопы делали доносы на господ: царь посылал поверять истину доносов и найденный хлеб раздавать бедным, выплачивая хозяевам по умеренным ценам. Но посланные стакивались с хлебопродавцами, иногда скрывали найденный хлеб, иногда же хлебопродавцы отдавали на продажу по установленной от царя цене гнилой хлеб или же царские чиновники принимали от них меньше, чем писали. Так же точно и посылаемые в города для поверки немолоченного хлеба брали с владельцев посулы и укрывали их. Таким образом, все старание Бориса к удешевлению хлебных цен послужило только к беззаконному обогащению его чиновников. Впрочем, найденный в далеких провинциях хлеб трудно было возить: голод разогнал ямщиков, невозможно было отыскать подвод.

Борис, однако, хотел, чтоб его царство если было в печальном положении, то по крайней мере казалось бы в счастливом. Уже по окончании голода приезжали в Москву иноземные послы; Борис думал утаивать от них бедствие: ему было стыдно, что его царствование несчастно; ему хотелось, чтобы иноземцы распространяли вести, что народ под его державою благоденствует. Велено было всем наряжаться в одежды бархатные и камчатные, непременно цветные; запрещено было беднякам в отрепьях являться на дороге. Бедные дворяне, выстроенные для встречи послов, должны были тратить свое состояние, чтоб закрыть своим фальшивым блеском горе, постигшее Московскую землю. На тех, которые скупились разориться для царской воли, доносили доносчики (обыкновенно их же слуги), и царь за то лишал их поместьев и жалованья. Когда послов поместили в Москве, то наблюдали, чтобы никто из живущих в России иноземцев не разговаривал с посольскою свитою; смертная казнь обещана была тому, кто станет рассказывать приезжему иноземцу о бедствии, тогда уже проходившем. С этою целью в самый разгул голода Борис не дозволял выписывать хлеб из-за границы, а между тем такой ввоз впору мог значительно понизить цены и спасти многих от голодной смерти[33]. Борис дозволил, однако, ввоз уже по окончании сильного неурожая, чтобы понизить цены. Но урожаи последующих лет не скоро могли понизить цены на хлеб до прежней дешевизны. При огромной смертности людей и скота много полей оставалось и после незасеянными. Еще в марте 1604 года на востоке Московского государства, в Нижегородской земле, платили за четверть ржи целый рубль, тогда как скот пал в цене до того, что езжалую лошадь продавали по 40 алтын (1 р. 7 ½ алт.), а корову за 36 алт. 2 д. (1 руб. 3 алт.[34]). Дороговизна поддерживалась до осени 1605 года.

Голодное время сделало свое: кроме погибели множества народа оно утвердило в московском народе тяжелую мысль, что царствование Бориса не благословляется Небом, потому что достигнуто и поддерживается беззакониями. Как он там ни старался показываться народу щедрым, сострадательным, милосердым, – все это принималось за лицемерство; все дурное, напротив, что происходило на Руси, – все ставили в вину царю. Укоренилось мнение, что род Борисов после него, если сядет на престоле, не принесет русской земле благословения Божия. Желательно становилось, чтоб детям Бориса не пришлось царствовать, чтоб нашелся такой, который пред Борисом имел бы более прав. Таким был единственно Димитрий. Мысль о том, что он жив и явится отнимать у Бориса престол, была отрадна и потому принималась, так как везде и всегда в несчастиях охотно верится в возможность того, что желается. Суровые преследования со стороны Бориса распространяли и поддерживали эту страшную для него мысль.

Если старожилы не помнили на Руси такого страшного голода, то не помнили и такого бродяжничества, как в эти времена. Господа выгоняли слуг своих, когда чересчур дорого стоило их прокормить, а потом, как хлебные цены спадали, хотели возвратить их себе; но бывшие холопы, если не успевали пропасть от голода, жили у других или приобрели вкус скитаться – и не хотели ворочаться. Умножились тяжбы, преследования; отыскиваемые беглецы собирались в шайки. К этим бродягам приставало множество холопов, принадлежавших опальным боярам. Борис запрещал их принимать в холопство; а это было так же тяжело для них, как запрещение перехода для крестьян; тяготясь холопскою участью у одного господина, редкий холоп желал выйти совсем из холопского звания; все почти для того и бегали, чтоб поступить в другое место. Этих опальных холопов собрались тогда тысячи; лишенные права шататься из двора во двор, они приставали к разбойничьим шайкам, которые повсюду составлялись в разном числе. Большей части холопов нечем было кормиться иначе; исключение составляли только те, которые знали какое-нибудь ремесло[35]. Было тогда множество беглых из дворцовых, монастырских, черных сел, также из посадов; они разбегались во время голода, а потом, когда их требовали на прежние места, им тяжело показалось тянуть тягло, особенно после того, как множество народа перемерло, а на оставшихся валились большие налоги, прежде отбываемые большим числом тягот; и они бегали, жалуясь на поборы, на неправды приказчиков и старост, на насилия сторонних людей. Одни убегали в Сибирь, другие на Дон, третьи в Запорожье; многие селились на украинных степях и там уклонялись от государственных повинностей. Счастливое исключение Северской Украины во время голода было причиною чрезвычайного накопления народа в этом крае. Правительство стало принимать меры к возвращению беглецов, а они, со своей стороны, готовы были отбиваться. Все это беглое население, естественно, было недовольно тогдашним Московским государством; все оно с радостью готово было броситься к тому, кто поднимет его на Бориса, кто пообещает ему льготы. Тут не было никаких стремлений к какому бы то ни было иному государственному и общественному строю; громада недовольных легко пристает к новому лицу, надеясь, что при новом будет лучше, чем при старом.

В Северщине, лесной пограничной стороне, в 1603 году образовалась большая разбойничья шайка Хлопки Косолапого. Так обыкновенно современники считают ее разбойничьей шайкой, но едва ли она была тем в полном смысле этого слова. Скорее, это было в зародыше такое сборище, каких много являлось впоследствии в русской истории, – сборище, которое не ограничивалось простым грабежом и убийством, а покушалось сломать и опрокинуть господствующий строй государственной и общественной жизни. Хлопка не ограничивался нападением на проезжих: с огромной шайкой он шел прямо на Москву, грозил истребить и престол, и бояр, и все, что было на Руси правительственного, властвующего, богатого и утесняющего. Борис в октябре 1603 года послал для истребления этой шайки ратную силу под начальством окольничего Ивана Федоровича Басманова. Уже недалеко от Москвы напали на Басманова «воры» нежданно. Они ударили на царскую рать на пути между зарослями. Басманов был убит. Но тут сталось противно тому, что обыкновенно бывает в таких случаях, когда убьют вождя и войско разбегается; на этот раз смерть воеводы побудила ратных сражаться с удвоенным мужеством и храбростью. Бились храбро и мятежники. Наконец вождь их был ранен и, раненый, схвачен в плен. Они были разбиты и бежали; почти все важнейшие заводчики были пойманы, сам Хлопка – в их числе; его казнили в Москве, всех прочих «воров» повешали на деревьях[36]. Басманова погребли с честью у Троицы.

Этот неудачный мятеж был только предвестником того, что приближается время, когда так или иначе, а приходится пошатнуться Московскому государству. Благочестивые люди ожидали Божией кары. В сентябре того же 1603 года скончалась сестра Бориса, инокиня Александра, бывшая царица Ирина. Говорили, что смерть постигла ее от тоски: она слышала о бедствиях Московского государства, о страданиях русского православного народа, о мучительствах своего брата. Она пророчила грядущие беды. Говорят, совесть угрызала ее за то, что она способствовала возведению Бориса на престол. «Всемогущий Господь, – говорит современник-иноземец, повторяя, конечно, слова русских, – воззвал ее из юдоли плача к себе, чтоб избавить от ужаса дожить до того, что постигло после нее и царский дом, и Московское государство». Толпы мужчин, женщин, детей провожали тело усопшей царицы в склеп Вознесенского монастыря. Ехавший на санях за гробом сестры царь Борис чувствовал, что народное сожаление о его сестре было зловещим укором ему самому[37].