Николай Костомаров – Елизавета Русская. Победы и шалости дочери Петра (страница 12)

В конце 1741 года послано предписание возвратить из ссылки герцога Курляндского Бирона. Императрица назначила ему жить вместо Пелыма в Ярославле, определив ему содержание в 8000 рублей в год; было приказано возвратить ему право на владение имениями в Силезии, отобранными у него во время ссылки и отданными Миниху. Братья герцога Курляндского, Густав и Карл, сначала помещены были с ним вместе на житье, но вскоре потом Густав получил дозволение вступить на службу, а Карл — жить в своих имениях в Курляндии.

Сыпались милости на изгнанников и опальных прежних царствований, но на смену им последовало осуждение других опальных, бывших сторонников и деятелей царствования Анны Ивановны. Брауншвейгской фамилии — Антону-Ульриху, супруге его, Анне Леопольдовне и детям их, в числе которых находился и бывший малолетний император Иван Антонович, обещана была полная свобода и отпуск за границу. Так, по крайней мере, было объявлено в царском манифесте 28 ноября. В этом манифесте слагались все вины, как на главного козла отпущения, на Остермана: он сочинил определение о престолонаследии и поднес подписать императрице Анне Ивановне, бывшей уже в крайней слабости. Он вместе с Минихом, Головкиным и другими побудил мекленбургскую принцессу взять незаконно в свои руки правительство, и ей внушаемо бьио намерение при жизни сына своего сделаться императрицей всероссийской. Императрица Елисавета «не хотя причинять принцессе и ее семейству никаких огорчений по своей природной милости, с надлежащей им честью, предав все их предосудительные поступки крайнему забвению — всех их в их отечество отправить всемилостивейше повелела». Провожать отъезжающих до границы должен был Василий Федорович Салтыков. Ему секретно приказано ехать медленно, и он привез брауншвейгских принцев только 9 марта в Ригу. Здесь неожиданно получено было новое распоряжение: открылось сведение, что принцесса Анна Леопольдовна, будучи правительницей, хотела заключить в монастырь принцессу Елисавету, и за это велено было задержать их за караулом. Затем из Риги прислали донесение императрице, будто принцесса Анна Леопольдовна собиралась из Риги убежать в крестьянском платье; тогда императрица послала приказание всех их посадить в крепость и никуда не выпускать оттуда.

После того опала постигла Остермана, Миниха, Левенвольда, Головкина, Менгдена и второстепенных лиц, арестованных в одно время с первыми. Остерман, арестованный в своем доме у Исаакиевского собора, по отвозе в крепость был помещен там очень дурно. Бедный хилый старик, постоянно страдавший болью в ногах, заболел еще чем-то вроде горячки. Императрица, как бы сжалившись над ним, приказала перевезти его в Зимний дворец и содержать там под строжайшим караулом. Над ними над всеми учреждена была следственная комиссия под председательством князя Никиты Трубецкого. Остермана обвинили в целом ряде преступлений. Важнейшими из них были: зачем по кончине Петра II содействовал вступлению на престол герцогини Курляндской Анны Ивановны, а не цесаревны Елисаветы Петровны; зачем был главным виновником казни Долгоруких в Новгороде; зачем подал проект учинить правительницей государства герцогиню Мекленбургскую, а нынешнюю императрицу предлагал засадить в монастырь и устранить от наследства молодого герцога Голштинского. Остерман на все это отвечал только одно, что он был связан долгом и присягой соблюдать интересы существовавшего правительства и предпочитать их всему на свете. Князь Трубецкой обвинял Миниха и, между прочим, ставил ему в вину большую трату людей во время веденных им войн. Миних приводил в свое оправдание свои донесения, сохранившиеся в военной коллегии и укорял себя только в том, что не повесил за казнокрадство Трубецкого, бывшего во время турецкой войны главным кригс-комиссаром и уличенного в похищении казенного достояния. Императрица Елисавета присутствовала на допросе, сидя за ширмами, и, услыхавши слова Миниха, приказала тотчас отвезти его в крепость и прекратить заседание.

Остермана и Миниха присудили к жестокой каре: Остермана — колесовать, Миниха — четвертовать, прочих осудили на вечное заточение в разных местах Сибири. Когда Остерману поднесли обвинительный акт, он сказал: «Я ничего не стану представлять в свое оправдание. Несправедливо было бы требовать изменения приговора над собою, повинуюсь воле государыни».

В день, назначенный для исполнения приговора, 18 января 1742 года, на Васильевском острове, близ здания двенадцати коллегий (где ныне университет), устроен был эшафот. Шесть тысяч солдат гвардии и армейский Астраханский полк составили каре для удержания толпы. Привезли на крестьянских дровнях больного Остермана. Позади него шли пешком восемнадцать осужденных; при каждом из них по солдату со штыком. Все они имели печальный вид; один Миних между ними шел бодро, щеголем, был выбрит, напудрен; на нем был серый кафтан, а сверху красный фельдмаршальский плащ, в котором его видели не раз в походах.

Четыре солдата внесли Остермана на эшафот и положили его наземь. Сенатский секретарь прочитал приговор; палачи подтащили осужденного к плахе, как вдруг тот же секретарь вынул из кармана другую бумагу и громко произнес: «Бог и великая государыня даруют тебе жизнь». Палач грубо оттолкнул Остермана ногой. Старик упал; солдаты снесли его с эшафота и посадили в извозчичьи сани.

За Остерманом Миниха взвели на возвышение. Готовясь к смерти, он отдал провожавшему его унтер-офицеру кошелек с червонцами, но и ему объявили пощаду, и он вместе с прочими возвращался с места казни в крепость так же спокойно и беззаботно, как шел на казнь.

Остермана сослали в Березов — место заточения Меншикова. Он прожил до 1747 года. Его сыновья, Федор и Иван, бывшие при отце подполковниками гвардии, были удалены Елисаветой капитанами в армию. Впоследствии, при Екатерине II один был сенатором, другой получил должность канцлера. Дочь сосланного Остермана была выдана Елисаветой за подполковника Толстого, и их дети положили начало фамилии Остерманов-Толстых.

Левенвольда сослали в Соликамск, оттуда в 1752 году перевели в Ярославль, где он и умер. О нем сохранились противоречивые известия. По одним, он показал себя трусом, по другим, он переносил свое несчастье со стоическим терпением. Также и о нравственных качествах этой личности говорят различно. Дюк де Лириа называет его коварным и корыстолюбивым, Манштейн — человеком честным.

Михайло Головкин сослан в Германк (?) — так сказано в манифесте, но так как такого места нет, то одни полагают, что это Горынская слобода Туринского уезда, в шестидесяти верстах от Пелыма. По другому толкованию, его сослали в Собачий Острог Якутской области (ныне Среднеколымск). Менгдена увезли в место, которое у Галема и у Бюшинга названо Алимо. Объясняют, что это должен быть Нижнеколымск. Там и умер Менгден, там умерли его жена и дочь, а сын был возвращен и явился в Петербург уже в царствование Екатерины П. О других осужденных известно, что Темирязева послали в Сибирь без обозначения места, куда именно. Бывшего секретаря кабинета Яковлева разжаловали в гарнизон, в писари. Миниху судьба благоприятствовала более прочих. Протомившись двадцать лет в чрезвычайно тяжелом заточении, он, будучи уже глубоким стариком, с восшествием на престол преемника Елисаветы, был возвращен к прежнему почету и прожил несколько лет на свободе.

Леонид Пастернак. Торжественная встреча императрицы Елизаветы Петровны графом Алексеем Разумовским в Гостилицах

Кроме сосланных в Сибирь, были еще лица, потерпевшие вследствие близости с обвиненными. Так, капитан гвардии Остен-Сакен был разжалован рядовым в Ревельский батальон и там через тринадцать лет умер без повышения на службе, за то, что пользовался расположением Миниха. Иван Иванович Неплюев, известный при Петре Великом своим посольством в Константинополь, во время случившегося переворота управлял Малороссией и был вызван за то, что находился в дружественных отношениях с Остерманом. Князь Никита Юрьевич Трубецкой и хотел было спровадить его в Сибирь в ссылку, но Елисавета Петровна отправила его в Оренбургский край, где он потом сделан был правителем.

Тотчас по вступлении своем на престол Елисавета пригласила из Голштинии молодого племянника, Карла-Ульриха, сына герцогини Голштинской, царевны Анны Петровны. В день его приезда в Петербург на него возложили орден святого Андрея Первозванного, императрица подарила ему дворец в Ораниенбауме и несколько богатых поместий в России. Преподавание Закона божьего и приготовление к принятию православия поручено было отцу Симеону Тодорскому; обучение русскому языку — Ивану Петровичу Веселовскому, исправлявшему при Петре I разные секретные поручения, а профессор Академии Штелин назначен был преподавать принцу математику и историю.

15 февраля нареченного наследника престола возили в Академию, где Ломоносов поднес ему оду в 340 стихов, написанную по случаю дня его рождения.

Объявлено было во всенародное сведение, что в будущем апреле в Москве будет отправлено священное коронование государыни, и 23 февраля императрица со всем двором выехала из Петербурга в Москву. Начальства городов и сел высылали рабочих людей на дорогу, по которой должна была следовать государыня, и эти рабочие расставляли по обеим сторонам пути елки, а в некоторых местах устраивали из них подобие проезжих ворот. На ночь зажигались смоляные бочки. В Новгороде, Валдае, Торжке, Твери и Клине расставляли по пути императрицы обывателей — по правую сторону мужского, по левую — женского пола. С приближением государыни, проезжавшей через эти города, они должны были падать ниц. В таком торжественном шествии Елисавета доехала 26 февраля до Всесвятского, а 28 февраля был ее торжественный въезд в старую столицу прародителей; устроили пять триумфальных ворот: у Земляного города, на Тверской, на Мясницкой, в Китай-городе и на Яузе, у дворца императрицы. Государыня ехала в карете, запряженной восемью породистыми лошадьми; по бокам кареты следовали ее верные лейб-компанцы и за ними вереница камергеров, камер-юнкеров, служителей и гайдуков. За государыней вслед ехал наследник престола, за ним — придворный штат.