Николай Коняев – Рассказы о землепроходцах (страница 2)
Сколько же столетий подряд в войнах, пожарах и смутах, а чаще из-за нерадения теряем мы подробности своей истории!
Все это так, но отсутствие достоверной информации о Ермаке не объяснить только нашим небрежением к истории. Ермак был одной из самых крупных фигур своего времени, и значение дела, совершенного им, прекрасно понимали и при жизни. Не успело еще посольство Ивана Кольцо вернуться в Кашлык, а уже зазвучали песни о Ермаке и былина назвала его младшим братом Ильи Муромца.
По свидетельству казака Александрова, входившего в состав первого посольства, в Москве очень настойчиво выспрашивали о личности Ермака. Да и «историками»-современнниками он не был забыт. Еще жили его сподвижники, когда «великий государь Михаил Федорович с патриархом за обедом вспомянул Ермака» и дал указание тобольскому архиепископу Киприану Старорусенникову собрать сведения о Сибирском походе.
На второй год по приезде в Тобольск Киприан призвал к себе уцелевших казаков и, расспросив их о сражениях, о том, кто, где и когда был убит, составил первую сибирскую летопись.
А начиная с конца ХVII века списки о «сибирском взятии» появляются один за другим. Это и Есиповская летопись, и Ремезовская, и Строгановская.
Так почему же столь ничтожно мало известно нам о Ермаке?
Не будем упрекать древних летописцев... Человек, который, возникнув словно бы из cлухов, с небольшой дружиной ушел в Сибирь и сразу начал жить в песнях, просто не вмещался в канонические схемы жизнеописаний. Любая, самая малейшая конкретность вступила бы в противоречие с образом Ермака, созданным народом. И летописцы — сами люди из народа — чувствовали и понимали это...
Ермак на Волге
Обрывочные сведения источников указывают, что больше десяти лет Ермак провел на Волге. Вероятно, он был атаманом одного из многочисленных казачьих отрядов, действовавших в тогдашнем Поволжье.
Московское правительство если и не одобряло, то, во всяком случае, смотрело сквозь пальцы на грешки казаков, относясь к ним как к своеобразному природному явлению, полезному для безопасности южной границы.
И хотя порою случались досадные недоразумения — и царские суда захватывали казаки, и воевод позорили, — Иван Грозный не предпринимал решительных действий против казачьей вольницы. Лишь время от времени засылал он сюда воевод, которые терпеливо разъясняли атаманам, что делать можно, а чего не следует. Можно было нападать на ногайцев, но трогать купеческие, а тем паче царские суда — непозволительно. Когда же поступали жалобы oт ногайских послов, царские дьяки чесали свои затылки: и знать никто не знал про казаков, и слыхом не слыхивал...
Так продолжалось до тех поp, покa не начались неудачи в Ливонской войне.
По меткому определению советского историка Р. Скрынникова, «в большой дипломатической игре казаки оказались разменной монетой». Ими откупалось московское правительство от своих южных соседей.
Волжская деятельность Ермакa продолжалась более десяти лет, и за эти годы он не раз оказывался замешанным в весьма сомнительные предприятия. Известно, что участвовал Ермак и в знаменитом набеге на столицу ногайцев город Сарайчик.
Атмосфера волжской жизни Ермака хорошо передана в народной песне «На Бузане-острове», вошедшей еще в сборник Kирши Данилова. Кстати сказать, в этом сборнике Ермаку посвящено песен больше, чем какому-либо другому историческому деятелю.
Но вот что удивительно: в документах тех лет, склоняющих имена Ивана Кольцо и других волжских атаманов, имени Ермака мы не находим. Нет его и в списке разбойников, осужденных нa смертную казнь. По-видимому, его имя вообще было неизвестно тогда в Москве.
Это тот случай, когда отсутствие информации о человеке весьма много говорит о нем.
Очевидно, Ермак на голову превосходил cвоих товарищей по ремеслу дипломатическими способностями и гораздо лучше разбирался в политической обстановке. Поэтому-то, занимаясь разбоем, прямых столкновений с интересами царя он избегал и в самых рискованных делах умел оставаться в тени. Слушок о нем, может быть, и доходил до Москвы, но всегда рядом с Ермаком были более дерзкие ослушники, и молнии царского гнева падали на их головы.
Гораздо трезвее оценивая ситуацию, сложившуюся на Волге к концу 70-х годов, когда казаки оказались стиснутыми между враждебными ногайцами и карательными частями, Ермак первый и — вполне возможно — тогда единственный из волжских атаманов принимает решение уйти на Каму.
Существует версия, что Строгановы в эти годы сами пригласили к себе на службу казаков Ермака. Так или иначе, но интересы Ермака и Строгановых в этот момент совпали: казакам нужно было пережить трудное время, а Строгановы нуждались в хорошо подготовленном и вооруженном отряде — назревала новая война с немирными зауральскими князьками.
Иван Кольцо со своим отрядом остался на Волге, и то, как сложилась его судьба, доказывает своевременность действий Ермака.
В критический момент Ливонской войны, когда шведы взломали русскую оборону на северо-западе, взяв Нарву, Копорье, Ям, а поляки осадили Псков, Иван Грозный пожертвовал волжскими казаками ради предотвращения конфликта на южной границе.
Возвращавшегося из Сарайчика посланника Пелепелицина сопровождало триста верховых ногайцев. На переправе в районе реки Самары на них напали казаки Кольцо и Болдыря и разгромили отряд. Взятого «языка» отправили в Москву: там обычно щедро награждали за такие дела. На этот же раз все получилось иначе. Пленный ногаец назвался «улусным человеком князя Уруса» и был освобожден, а казаки «казнены у него на глазах».
Царь приказал поймать Ивана Кольцо. «И мы на тех казаков на Волжских, на Митю Бритоусова и на Иванка Юрьева (Кольцо. —
Кстати, Пелепелицин, по-видимому, сумел тогда убежать, потому что через несколько недель — целый и невредимый — появился в Москве. Впрочем, дипломатическая карьера его на этом неудачном посольстве и кончилась. Он был назначен вторым воеводой в глухую Чердынь и сразу же уехал туда, затаив злобу на Ивана Кольцо.
«Сиротки» Строгановы
К 1580 году «сиротки» Строгановы владели семью с половиной миллионами десятин земли, а их торговый дом процветал. Строгановы принадлежали к числу самых богатых людей России.
Смелые, энергичные и предприимчивые основатели торгового дома брались за любое дело, сулящее прибыль. Но неправильно было бы представлять их себе только как алчных торгашей. Не чужды им были науки и искусства. Навсегда в истории древнерусского искусства останется строгановская иконописная школа. По-своему Строгановы были весьма передовыми людьми своего времени. После смерти Аники Федоровича, всю жизнь донашивавшего отцовскую одежду, осталось огромное собрание рукописных и печатных книг. Смело вкладывали Строгановы деньги и в политику. Это они финансировали в 1445 году выкуп из татарского плена Василия Темного. Деньги, вложенные в политику, оборачивались новыми привилегиями, приносящими новые деньги.
Правда, щедрость московского правительства простиралась лишь на те территории, где его власть была чисто символической, и прежде, чем пользоваться дарованными привилегиями, нужно было утвердить эту власть, но Строгановы не смущались, смело продвигали они к Уральскому хребту границу Русского государства.
Прошлое людей, которых они брали на службу, мало интересовало их, и естественно, что на «подмоченную» репутацию Ермака они не обратили внимания.
Ермак был нужен им для дальнейшего освоения Предуралья. Кроме того, после вступления Строгановых в опричнину Грозный даровал им новые земли в... Сибири. По царской грамоте, подписанной 30 мая 1574 года в Александровской слободе, Строгановы получали новые привилегии на землях, расположенных при слиянии Лозьвы с Южной Сосьвой. Земли эти находились уже за Уральским хребтом, в зоне непосредственного влияния сибирского владыки Кучума, и поэтому укрепиться на них было трудно.
К этому времени Строгановы накопили большой опыт в освоении новых земель и сейчас продвигались к Сибири осторожно и основательно, ставя один за другим новые городки по Чусовой и Сылве.
В 1570 году умер постригшийся в монахи глава дома Аника Федорович Строганов. В 1580 году дела вели трое Строгановых: Семен Аникеевич и его племянники — девятнадцатилетний Никита Григорьевич и двадцатичетырехлетний Максим Яковлевич.