Николай Кондратьев – Старший брат царя. Книги 3 и 4 (страница 90)

Что тут поднялось. Все разбойники в один голос завопили:

— Не разбойники мы!

— Не ватажники!

— Мимо шли, а на нас ваши напали!

— Тихо!! Значит, в-вас обидели! Ладно. Вы там готовы? — поднял Фокей голос. Издали ответили: «Готовы». — П-последний раз с-спрашиваю: будете говорить?

В ответ опять галдёж.

— Значит, не поняли м-меня. Раздеть вот этого, этого и т-того, его глазищи я на п-постоялом заметил. Готовы? П-пошли. Их тоже ведите, разговорчивее станут... Три ведра воды принесите...

Недалеко отошли. Фокей на поваленное дерево сел, рядом развороченная муравьиная кочка. Муравьи кинулись белые яйца спасать. Кивнул, без слов поняли. Голым мужикам петли верёвочные на руки и ноги, самих на муравьёв бросили, верёвки за кусты зацепили. Рёв на весь лес! Многие отвернулись, чтоб не видеть тела, облепленные муравьями. Через минуту наказанные хрипеть начали. Фокей знак дал, их с муравьиной кучи подняли, водой муравьёв смыли, на телегу отвели.

— П-продолжать, или отвечать будете?

Ватажники переглядывались, на рыжего бородача все смотрели. Тот крякнул и шагнул к Фокею.

— Не казни ребят, воевода. Я атаман тутошний! В тутошних краях старше меня не ищи.

— Л-люблю смелых! Звать к-как?

— Наумом Лихим кличут.

— Молодец, Наум! А ты знаешь, что тебя ждёт?

— Разумею: хоть за мной больших грехов нет, а схлопотать можно два столба с перекладиной. Но смотреть не могу, как ты истязаешь людей моих.

— Ха! А ты вроде к-как святой!

— Без святости мы. Но брал по малости и людей не терзал.

— П-проверю. А теперь у-укажи, кто меньше виноват. Дам плетей и отпущу.

— Из этих никто не виноват, я их смутил, с меня и спрос.

Фокей отошёл в сторону. К нему подвели атамана.

— Н-наум, ты мне по нраву — за своих людей стоишь. Могу взять на Вычегду, много не обещаю, но сыт будешь. П-пойдёшь?

— А на муравьёв не посадишь?

— П-провинишься — хлеще п-получишь. Не люблю вертёж. Однако ж п-по рукам?

— Быстёр ты, воевода... Пожалуй... иду!

— Ладно. Вроде как п-правильно соображаешь. Сей час п-появится галицкий голова с дьяком, с п-писарями. Дознаваться начнут. Н-на всех п-поклёп возведут, не отмоешься. Заранее разделить т-тебе надо...

Быстро договорились: троих Наум с собой брал, четверых отдавали голове галицкому, там оказался и прислужник постоялого двора, муравьями травленный. Остальных прямо тут, у дороги на обочину бросали, спустив порты, и отсчитывали по десятку горячих. Высеченные понимали, что легко отделались. Без шума исчезали, захватив с собой помятых и покусанных муравьями.

В этот момент налетел голова, на Фокея зашумел, как он смеет разбойников отпускать. Фокей, не дослушав его, гаркнул во всю мощь своей груди:

— Замолчь! Н-не ори! Я ещё громче м-могу! — И тише добавил: — Это не разбойники, а ребятишки р-расшалились, а ты их унять н-не мог. Пришлось мне...

— Вои мои тут! Твоих-то не видать!

— Верно, р-ребята у тебя — золото, с полуслова п-понимают. А ты, голова, подойди, на ушко с-скажу: если опять в округе шалить станут, п-приду и тебя голым задом вон на ту м-муравьиную кучу посажу!

...До Владимира добрались без помех. А вот дальше в Москву фокей с Юриями поехал один, Клим надолго задержался во Владимире — Неждан тяжело болел.

При встрече дорогого гостя Неждан с постели всё ж встал, да двигался еле-еле — это быстрый на ноги мужик! Роста он и так небольшого, а сейчас согнулся, сгорбился. На свою жизнь сетовал:

— Дохожу, брат Клим... белый свет не мил... А вот увидел тебя, полегчало.

— Доходишь, а чего ж молчал? Прислал бы весточку.

— Весточку... Между нами восемьсот вёрст, не ближний свет. Да и тебе не тридцать... Знахарки признали: сухотка, мол, пристала. Нет от неё избавления... Вот живьём и сохну помаленьку...

Клим руки помыл и тут же за него принялся:

— Давай посмотрю, что у тебя за сухотка.

— Прямо сразу?

— Сразу, а чего тянуть?

— Живот болит?.. А грудь?.. Кашляешь?.. Тут болит?.. А тут?

— Ты бы, Климушка, лучше спросил, где не болит. Проще было б.

— Молчи, молчи... Кашляни... Ещё...

После осмотра Клим сухотку отверг, а признал запущенную чахотку. Мол, хрен редьки не слаще! И начал лечить. Варил взвары разные. Потребовал сала гусиного, медвежьего, собачьего... Кормил строго шесть раз в день, сытную пищу при нём варили. Иной раз в постный день скоромным кормил, предупреждая, что грех на себя берёт. А Неждан посмеивается:

— На моей душе, брат Клим, столько грехов, что золотник собачьего сала не в счёт!

Через две седмицы Неждан, как говорится, на ноги встал: смело без палки по светёлке ходил. Тут на обратном пути домой Фокей с ребятами заехал. Рассказов было... Фокей похвалил Наума и его друзей — в Москве не баловали.

Клим раньше зимы возвращаться в Соль Вычегодскую не думал: для Неждана осень — самый тяжёлое время. Однако всё складывалось как нельзя лучше, погода стояла сухая, с морозцами. Неждан заметно побеждал болезнь, перестал горбатиться, бросил палку и охотно гулял с Климом по саду. Рассказывал о своей жизни — послушать было чего...

Ныне всем его хозяйством заправлял приказчик Левко, а по дому хозяйничала разбитная бабёнка Дарья, жена Левко. Тут же бегали и Неждана называли дедом ребятишки. Клим вспомнил и не удержался спросить — это та самая Даша, которая в первый день ареста принесла передачу Левко.

— Та самая. Такая у них любовь!.. А её за другого просватали. Пришлось мне встревать — помог умыкнуть.

— Неждан, мне тогда ещё странным показалось: ты такой осторожный, а тут сразу доверился этому Левко.

— Такие дела сразу не бывают. Этого Левко я лет десять знал. Мужик за ум взялся, из ватажки ушёл. У него удачно получилось — к Вяземскому пристал. И вдруг сорвалось, хорошо, на меня вышел.

...С Нежданом всё шло нормально. Клим уже наводил справки о попутчиках до Вычегды, и вдруг... В предпразднество Введения (20 ноября) пришло страшное известие: скончался царевич Иоанн Иоаннович. Накануне будто бы прибил его отец, государь всея Руси. Он поболел слегка и умер.

Похоронно гудели колокола, по вновь преставившемуся служили панихиду, народ толпился на улицах — и верили и не верили случившемуся. Тогда на соборной паперти появился неизвестный юродивый, возглашавший принародно, что Господь покарал царя неправого, сделал его сыноубийцей.

Правда, юродивый вскоре исчез, а приказные и стражники вылавливали болтунов, непочтительно говорящих о государе.

Накануне отдания Введения из Москвы за Климом прикатила коляска. Борис Фёдорович Годунов пригнал за ним нарочного, узнав у Строгановых, что Одноглаз-лекарь во Владимире. Обратно мчались они на перекладных, и на второй день показались московские сорок сороков. Дорогой Клим узнал, что Годунов сильно избит государем. Будто он попал под горячую руку, защищая наследника.

...Десять лет назад, сразу после великого московского пожара, Клим приехал на пожарище с обозом строгановских плотников. В то время в Москву прибыли многие вельможи-погорельцы с подрядчиками-строителями. Жизнь у них была неустроенная, они болели, а Яков Аникиевич охотно расхваливал своего лекаря Одноглаза. Потому тогда Клим пользовал многих сильных мира сего.

Борис Годунов, заметный человек Опричного двора, любимец Ивана, в Москву послан царём как глаза и уши государя. В дороге занемогла его жена, Мария Григорьевна. Знахари определили болезнь, которая у взрослых редко случается — детское удушье (дифтерия). В Москву Марию привезли еле живой. Кремлёвский лекарь Бомелей горестно развёл руками — лечить опоздали. Борису шепнули о строгановском лекаре-целителе. Родион, дворецкий Бориса, помчался в их подворье.

Клим хорошо знал беспощадность детского удушья, болезнь частую и гибельную для детей. Английский лекарь, живущий в Соли Вычегодской, показал Климу, как можно бороться с удушьем. Способ тяжёлый, по существу, операция, притом легко можно было заболеть самому, и, к сожалению, не всегда спасающий ребёнка. Англичанин неохотно брался за лечение таких больных. Но Клим упросил его, как раз удушье косило детишек. Две операции сделал англичанин, три при нём — Клим, потом с десяток самостоятельно; при нём всегда — Гулька. После приходилось лечить не раз, а всегда на пяток поправившихся двоих-троих уносила смерть. Потери страшные, но если бы не лечить — погибли бы все. Сделал для себя вывод: если ребёнок хилый, сердечко слабенькое — он обречён...

Приезд дворецкого Бориса застал Клима в подворье Строгановых как раз в тот момент, когда Клим советовался со своими воями. Он принял решение ехать в стан князя Хворостинина и сейчас обсуждал, кого брать с собой, кого оставить в Соли Вычегодской.

Яков Аникиевич пожаловал с ухоженным старичком, вроде как дворянином большого достатка, и сказал, зачем приехал Родион Иваныч. Клим ответил, поклонившись одному и другому:

— Скорблю вместе с Борисом Фёдоровичем. Но, други мои, каждому известно, что от удушья, ежели оно запущено, нет лекарства. Остаётся надеяться на Господа Бога!

Яков заметно обиделся:

— Заставить тебя лечить Марию Григорьевну никто не в силах. Но просим тебя: спаси её! Ведь она ж — дочь Григория Лукьяныча! Жена любимого слуги государя!

— Во, во, Яков Аникиевич! Она помрёт — и отец, и муж с кого спросят?!

Тихо заговорил Родион Иванович:

— Клим Акимыч! Бомелей ещё с утра руки умыл. Обрёк: мол, до вечера ей жить осталось. И всё ж на тебя, Клим Акимыч, уповаем!