Николай Кондратьев – Старший брат царя. Книги 3 и 4 (страница 67)

Его раздели, поволокли к столбу, привязали вверх ногами. Пока привязывали, он взывал к небу. Малюта подошёл первым к нему и отрезал ухо, кто-то подбежал и отрезал нос, другое ухо. Теперь несчастный стонал, захлёбываясь кровью.

Следом перед дьяком-чтецом поставили Фунтикова, друга Висковатого. Ему предъявили столь же нелепые обвинения. Приговор: «Сугрев и охлаждение»; его привязали около котла с водой к низкой скамье и принялись поливать то кипятком, то холодной водой до тех пор, пока не затих. Дальше всё шло без задержек. Произносилось имя, кратко читалась вина и уводили, кого привязывали к колесу, кого на большую плаху, иного около малой плахи ставили на колени, следующего волокли к виселице и, завязав руки за спину, ставили на пенёк и надевали петлю. Над площадью громыхал только голос дьяка, да топотали сапоги шустрых катов и приказных, доставлявших приговорённых к местам приведения приговора к исполнению. Но вот все места заняты, каты стоят около своих жертв, площадь затихла перед кровавой бурей!

Государь махнул рукой, Скуратов распорядился: «Давай!» До сего момента у обречённых была хотя слабая, но всё ж надежда — вдруг всемилостивый государь окажет милость. Теперь с помоста понеслись вопли, дикие крики, визг — каты принялись за работу. Проще и тише всего около виселиц — удар ноги ката, пенёк выбит, и закачался, затрепетал несчастный с лёгким похрипыванием. На других местах шумно. На колесе колесуют — большим молотом ломают сперва одну руку, потом другую, потом ноги по очереди, как только истязаемый затихнет, ему молотом же ломают шею. Тут всё деется без крови.

Рядом на большой плахе четвертуют: отрубают вначале руки, ноги и, через какое-то время, голову. А вон там жгут на костре, тут заливают свинец в ухо, а рядом Фунтикова обливают кипятком и тут же холодной водой... Кипит жуткая кровавая работа, катов не хватает, им приходят на помощь опричники, хватают топоры и, отпихнув ката, показывают свою лихость! Да так, чтобы видел государь.

Не усидел на коне и наследник Иоанн Иоаннович. Вышел на помост, вспорол брюхо Висковатому, взял у ката молоток и сноровисто, одним ударом ломал кости колесуемому. Наследнику только-только минуло шестнадцать вёсен, а без него не проходит ни одного кровавого пиршества. Надёжную смену готовил себе царь-батюшка! !

Государь строго и внимательно следил за происходящим на помосте — упаси Бог от нарушения порядка! Вот молодой опричник подошёл к Висковатому, ударил ножом, и несчастный обвис, перестал двигаться. Царь бровью повёл — опричника подвели к нему:

— Звать?

— Ванька Реутов, десятник твоего полка, государь.

— Жалостливый ты, Ваня, да-а?!

— Да, нет, как все...

— Врёшь, Ваня! Татя татей пожалел! Уби-ил! Двадцать плетей сей час! А ты, Гриша, поговори с ним опосля.

— Поговорить можно, — обрадовался Малюта, а Ваню уже положили на скамью...

...На помосте затихли стоны и крики, полёта человек ушли из жизни. Каты с помощью опричников стаскивают с помоста крюками изрубленные тела на радость изголодавшимся псам. Места освободились. Вновь появляется дьяк, гудит его трубный голос над площадью, готовится вторая смена....

Во второй смене дважды произошло нарушение установленного порядка. Вдруг тот самый старичок боярин, которому помогал Клим, неизвестно откуда набрал силы, вырвался от приказных, бросился к государю и принялся звонким голосом обличать мучителя. Рванувшихся к нему опричников жестом остановил государь. Он взял бердыш у стоящего рядом стрельца и остро отточенный серп оружия воткнул в живот смельчака. Приказные оттащили раненого, продолжавшего обличать слабеющим голосом.

Второе событие, отвлёкшее внимание толпы, произошло уже в конце действа, когда над помостом затихали стенания. Фёдор Басманов волею государя оказался в группе высылаемых в монастырь. Здесь все, перепуганные происходящим на помосте, стояли, поникнув головой. Только Фёдор не мог успокоиться, он кидался на окружающих стрельцов, требуя пропустить его на помост. Один из охранников теперь постоянно стоял подле него и без стеснения стукал по голове кулаком. Фёдор затихал, но скоро забывал и начинал шуметь. На этот раз поданный им голос услыхал Скуратов, услужливый опричник пояснил, в чём дело.

— Ну, раз рвётся, пустить. — Фёдор с невероятной стремительностью растолкал стражу и оказался на помосте, поклонился царю. Малюта спросил: — Чего тебе?

— Гриша, ты знаешь, почему государь гонит меня с глаз долой? — И ответил сам: — А потому, что грязный, заросший я! Вот сейчас, как в сказке, добрым молодцем стану. Смотри!

Не успели каты и приказные глазом моргнуть, он побежал и с разбега, головой вперёд бросился в самый большой котёл с кипящей водой. Толпа ахнула, а каты крючьями извлекли сварившегося кравчего. Сказочного чуда не получилось! Иван сделал вид, что не заметил ничего.

Казнь третьей смены прошла по всем правилам. Не дождавшись конца, не досмотрев последнее действо, Иван накинул башлык и отъехал, за ним опричная знать и охрана. Управлять казнью остался Малюта Скуратов.

Клим одеревенел, стоял не шевелясь, смотрел на помост... Темнело в глазах, кружилась голова! Он много слышал о зверствах опричников, о безнаказанных грабежах и убийствах, но вот тут в присутствии царя, помазанника Божьего, творилось невероятное! Вспомнил он уничтожение пленных татар в Коломне, там погибло больше, но не было такого издевательства. И всё-таки там были крымчаки, враги, жёны врагов, а тут — лучшие люди, ближайшее окружение! И ничем не доказанные вины! А какие издевательства! Господи, видишь ли?! За что? Боже мой, в чём наши прегрешения? За что наказания? Зачем я остался жить?!

Подошёл к нему Левко, поклонился, но Клим не увидел его, не признал. Левко понял его состояние, растормошил, заставил обратить на себя внимание. Потом громко зашептал:

— Пошли, пошли отсель, Клим. Стража ушла, можно идти... — и, подталкивая его, повёл, как слепого, под руку, вместе с другими, ещё не верившими в свою свободу.

Левко по пути объяснил, что на двор Вяземского идти боится, но у него есть знакомые, которые дадут пристанище. Они проходили мимо людей, которые остались досмотреть зрелище до конца, и никому до них не было дела. А на помосте казни окончены. Трупы разрубали на части, сбрасывали на подъехавшие телеги, рубленые куски развозили в кремлёвский ров, в замоскворецкие болота, да и тут бросали во множестве. В размельчении трупов был большой смысл: когда загремят трубы Страшного суда, разрубленные враги не смогут собраться из развезённых в разные стороны кусков и не станут показывать против вольных или невольных палачей!

Около Клима появился ещё один человек, с длинной сумою нищего. Лицо его заросло бесцветной щетиной, рот когда-то был разорван, и теперь в тёмной дырке на левой щеке просматривались раскрошившиеся зубы. Левко остановился и спросил его:

— Тебе что, старче?

Нищий вместо ответа сам спросил невнятно и шепеляво:

— Ты — Клим Одноглаз?

— Я. Чего тебе?

— Смотри на тот вон ларь с голубыми ставнями.

Клим взглянул, увидел купца, узнал Неждана. Тот, помахав рукой, исчез.

Нищий продолжал шепелявить:

— Узнал? Этот гость приказал отвести тебя на отдых. Меня Двуротом зовут. Пошли.

Левко ничего не понял, но пошёл вместе с Климом за нищим. Тот обратился к Климу:

— А этот почему с нами? Кто он?

— Это — Левко. Вместе из темницы.

— Не, не! Хозяину не по нраву будет. Иди, добр человек, своим путём.

— Погоди, Двурот, без Левко я не пойду с тобой.

— Ахти, Господи! Вот наказание! Хозяин меня со свету...

— Не бойся, Двурот, я хозяину всё расскажу. А почему он сам ушёл?

— Шишей боится. А ты вон сам неведомо кого ведёшь.

— Клим, я, пожалуй, уйду! — обиделся Левко. — Доглядчиком никогда не был!

— Верю, верю, друг, не обижайся. Двурот вправе опасаться. Веди нас. Только вот что, Двурот, у нас ни гроша денег нет.

— Денежку найдём.

21

Неждан пришёл расплатиться с дьяком Сухоруковым. Тот встретил Неждана свирепым взглядом, зашипел рассерженной кошкой и повёл в беседку посреди сада, подальше от посторонних взглядов. Тут он чуть ли не с кулаками набросился на Неждана:

— Ах ты, купец нечестивый! Видел твоего Клима! Доподлинно знаю, кого оберегаешь! Безумец! Ведаешь ли, в какую адскую бездну затягиваешь меня и всех прочих?!.

Пока Ивашка давал волю своему возмущению, Неждан думал. Кто бы мог предполагать о свидании дьяка с Климом?! Дьяк здорово напугался, и с перепугу может натворить глупостей. Значит, трусоват и надобно припугнуть его ещё крепче!

В беседке стояли скамейки вдоль решетчатых стен, густо заросших вьюнком, в углу небольшой стол, на котором запотевший кувшин с квасом и две братины. Дьяк, поднимая над головой кулаки, тяжело топотал по полу, зло выдыхал шипящим полушёпотом:

— Уходи! Забудь дорогу сюда! Денег твоих не надо! Иначе...

Неждан, приняв решение, сбросил привычную маску смирения. Он стоял в выходе из беседки, теперь выпрямился, хотя и не отличался ростом, и, пренебрежительно усмехнувшись, прошёл к столу, налил братину кваса и развалившись сел на скамью. Ивашка от такого нахальства остановился на полуслове с открытым ртом. А Неждан подбадривал:

— Так что «иначе»?

— Уходи! Стражу крикну! — сорвался дьяк.

— Крикни! — Неждан, отхлёбывая квас, насмешливо глядел на дьяка. — Ну, что, голос потерял?! Эх, дьяк, дьяк! До седых волос дожил, а не поумнел! От своих воспоминаний и догадок ты должен бежать как чёрт от ладана! Ведь живы ещё людишки, кои помнят, как ты трухнул и государевых слуг предал, помог татю бежать... Ещё сказать или хватит? — Ивашка опустился на скамью, с удивлением и испугом смотрел на Неждана: он полагал испугать его, а вышло наоборот! А тот отпил квас и продолжал: — Меня ты, конечно, и убить можешь, и в подвалах сгноить. Однако ж понимать пора, откуда такие деньги у меня! Те люди хорошо знают, куда их денежки пошли, и про твоего кума им ведомо, и в какую церковь твои семейные ходят. Вот так-то! Давай, Иван Демьяныч, не ссориться. А прикажи, чтоб вина заморского подали и закуску... Я ожидаю!