Николай Кондратьев – Старший брат царя. Книги 3 и 4 (страница 48)

— Как Воскресенский монастырь?

— Ухоженный. Бабьи руки всюду заметны.

— Да, сёстры трудолюбивые, да и игуменья их в руках держит... Вот, Клим Акимыч, какая судьбина инокини Евдокии, коей на поклон ходили мы. Могущественная княгиня Евфросиния Андреевна создала в Горицах обитель женскую во славу княжеских родов Старицких и Хованских. А четверти века не прошло, как государь наш, племянничек княгини, сослал её сюда простой монахиней. Видал, какая она горем убитая!.. Я в Старицах бывал у неё, государыней принимала! Теперь же, когда у меня образок брала, руки ходуном ходили... Могло бы и по-другому повернуться — всю Россию в этих самых руках держала б! А? Сказывай, как мыслишь?

Клим без особой охоты возразил:

— Не слыхал я, чтоб княгиню Евфросинию в государыни прочили. Князя Владимира — другое дело, слухи ходили.

— Вестимо, о ней разговор не шёл, в уме держали. Призвали бы князя Владимира на великокняжество московское — вся власть у княгини Евфросинии. Сам князь властности не кажет. Сейчас во всём покоряется государю: тот отобрал вотчину, дал меньший удел — не возражает, сослал мать — ни слова в защиту. Говорят, в прошлом лете князь Иван Петрович Фёдоров и иже с ним на плаху пошли по доносу князя Владимира: ему князь Иван Петрович намекнул, мол, есть люди, кои хотят облегчить участь Старицкому княжеству. А князюшка по простоте душевной всё выложил царю!.. Наверное, и взаправду теперь государь смилостивился, к себе приглашает с матерью. Видать, вспомнил верную службу... Чего-то, я смотрю, ты в молчанку играешь! Разговор не по нраву, что ль? Аль боишься, донесу?

— Знаю, Аника Фёдорович, доноса от тебя не будет. А всё ж жизнь учит: говори, что знаешь наверное и что тебя касается. А тут — никаким боком...

— Ну что ж, правило хорошее. А всё ж бок для касания есть. Опять же говорят: много будешь знать — скоро состаришься. А я хочу больше знать, иначе в торговых делах нельзя. Открою тебе тайну: в каждом большом городе держу своих дослухов, кои слушают, зрят и мне доносят обо всём, а я решаю — касаемо это меня или нет. Важное до меня борзо бежит. Ты вон свои гоны вводишь по делам воеводства. А у меня давно есть, кое-что я раньше тебя знать буду. Вот так-то.

— Тогда зачем же я...

— Надёжности для, Клим Акимыч. И ещё: станешь больше знать, ведомо станет, что от чего зависит. Вот, к примеру: заметил я, как ты на инокиню Катерину смотрел... — Клим потупил взгляд и вцепился в подлокотники, хотя ухабов не было. — Теперь, пожалуй, мало кто помнит, что она племянница государыни Соломонии! А тебе, само собой, любопытно. — Аника многозначительно крякнул. Клим вопросительно посмотрел на него, купец отвёл взгляд и со вздохом сказал: — Прости, Клим Акимыч, это, как говорится, к слову пришлось... А я о ином хотел поговорить с тобой. Ты слышал что-либо об Изверге?

— В Священном писании...

— Не то! Сей час в наших землях людей смущает. Не слыхал? Так вот, его татем, чумой честят, другой раз вором новгородским именуют. При том при всём имени христианского доискиваться строго не велено. Прячется он будто в Новгородской земле под защитой архипастыря Пимена Новгородского, а по весям и монастырям ходят его люди — дети и слуги бояр да князей опальных, кои живы остались. Эти глашатаи возводят хулу на государя нашего, предрекают скоро конец царствования его, мол, грядёт истинный, законный великий князь Московский, имя его не всем открывается. Говорят, стража государева, шиши разные гоняются за смутьянами, одного изловят, а десяток новых появляются! Пойманных пытают жестоко высокие опричные начальные люди по-скорому, без писарей, коим потом приказывают записать: вор указал, что встречался с таким-то, ночевал там-то, деньги получил от того-то. Этот список у Малюты вон какой!

— Уверен, Аника Фёдорович, наших с тобой имён там нет.

— А оказаться там вон как легко — стоит не угодить какому-нибудь опричному князю... Я-то думал полюбопытствуешь, кто такой Изверг.

— Ты же сказал: не велено доискиваться.

— Тебе знать нужно. Это — первенец великого князя Василия Юрий Васильевич!

Долго они смотрели друг на друга, пока возок не забился на колдобинах и кони пошли шагом. Клим тихо сказал:

— Аника Фёдорович, такого ж не может быть! Ты знаешь: Юрий Васильевич мёртв. А такое самозванство приведёт к страшному кровопролитию. Ты говоришь: поддерживают его иерархи, бояре, купцы. Я вижу — чем выше поддержка, тем больше крови!

— Но и сейчас льётся кровь на Пожаре, в уделах...

— Верно! Раньше лилось меньше. Теперь жестокости, несправедливости больше. Но это верховная власть удерживает низы — такое искони идёт. Но ежели самозванец или даже выходец из великокняжеской семьи пойдёт на правителя — гибель для народа! Смуте обрадуются наши соседи — Литва, Речь Посполитая, особенно татары; каждый станет норовить оторвать кусок послаще! Неужто такое не ведают доброжелатели самозванца?!

— Значит, ты считаешь обязательным стенка на стенку. А ежели церковь, боярство, купечество договорятся — тяжёлая, угнетённая жизнь объединяет. И вот тебе на престоле новый великий князь!

— У нас такого не бывало, чтобы договориться о замене живого правителя. Такое может произойти, скажем, в Польше. А у нас... Однако, положим, тайно договорились, никто не захотел услужить правителю, предать других. Грядёт смена, а за каждым правителем свои бояре, князья. Они за власть крепко держатся, их потребуется усмирять. Начнутся наезды, разгромы, насилия, а дальше стенка на стенку. В любом случае кровь, кровь, большая кровь!

— Спаси Бог тебя, Клим Акимович, напомнил мне — государь — помазанник Божий и править ему, пока смерть придёт, а людишкам повиноваться положено!

— Так... А вот боярам да князьям думным надобно печься не только о себе. Какой бы ни был правитель, но он знает — народ это его сила. Он поймёт и поддержит думных, если те проявят заботу о малых мира сего, заботу о величии государства!

— Эх, дорогой Климент Акимович, случается, что не поймёт! — Аника положил руку на руку Клима и слегка пожал её. — Вот сей час после такого разговора мне открылось многое. Недоумевал я — почему ты стал лекарем? Мужичьё лечишь... Силком тебя воеводой сделал. Оказывается — ты пожалел слабых, сирых! Смирился... Погодь, погодь, не ерепенься! Путь у нас с тобой долгий, всё успеем высказать друг другу. Тогда, наверное, и легче, и понятнее всё будет. А сейчас о другом хочу спросить. Как бы там ни было, а Изверг есть, существует. Опричники готовят список, с кем он сносится. Как мыслишь о сём? Конечно, на это дело можно посмотреть и так: ты — мещанин Соли Вычегодской, я — тамошний губной судья. У нас в таких делах всё спокойно, в руках держим людишек. Пусть Изверг и иже с ним Малюту беспокоит. Правда?

— Да нет, Аника Фёдорович... Полагаю, Изверг — моё дело, кровное!.. Список списком, а до горячего дело дойдёт, головы полетят без разбора — виновен или нет... И опять же, кто этот Изверг? Вдруг победит, полегчает ли кому-нибудь?!.. Придётся, видать, владыке Пимену открывать глаза на самозванца.

— О Пимене много наслышан, хорошего мало. Пимен — первый противник митрополита Филиппа, бесстыдную ложь на него возвёл. Надеялся сам митрополитом стать, ан не вышло, избрали троицкого архимандрита Кирилла, вот он на всех и озлобился, и на государя тож. Так что с ним надобно держать ухо востро. Ежели сам пойдёшь — конец благополучию мещанина Клима Безымова. Да ещё как повернёт, а то и роду Строгановых достаться может. Спешить с таким делом нельзя, придётся многое разведать, найдём надёжных послухов.

На том первая откровенная беседа Аники и Клима прервалась. Клим успел сказать только: «Согласен». Цуговой вершник обернулся и крикнул:

— Аника Фёдорович, Белозерская слобода показалась.

4

От Белозерска до Устюжны и от У сложны до Ярославля вёрст четыреста с гаком. Тут погода начала портиться, дожди пошли, похолодало. Из-за грязи непролазной ехали больше шагом. Клим почти всю дорогу в возке Аники, а возчик хозяйской подводы забыл, когда на козлах сидел, всё на цуговой... Только Анике и Климу известно, какие тайны они поведали друг другу, какие решения обсуждали.

Одно из таких расстроило Клима: Аника доверительно сообщил, что по возвращении в Соль Вычегодскую уйдёт от дела и наденет схиму:

— Ведь мне, Климушка, уже семьдесят второе лето! Все мои сверстники давно в могилу сошли, а я вот по дорогам трясусь. Опять же хворобы разные пристают, не будь тебя — худо было бы. Пора костям покой дать. Да и детям моим свобода нужна, пусть похозяйствуют, узнают, почём фунт лиха... И о душе подумать пора — грешил много!.. Тут ещё вот ты затеваешь, тоже у Бога помощи просить надобно.

— Жаль, Аника Фёдорович, очень жаль. Ты мне сильно помог в жизни. Теперь не ведомо, как посмотрят на меня новые хозяева.

— Пока хозяин будет один, Яков. Он мужик сметливый, в обиду тебя не даст. Ты ж делай своё дело, хозяйству от этого убытка не будет. Что до Изверга... Тут только от тебя да от Господа Бога всё зависит...

Все долгие беседы начинались и кончались Извергом. Аника порой сожалел, что Клим узнал о том. Где-то вблизи Ярославля пришло окончательное решение: прежде всего разобраться, что творится в Новгороде не по слухам, а на месте. Далее, самое сложное — разоблачить самозванца, открыть глаза Пимену. Тут начинаются сомнения — вдруг Пимен знает о самозванце? Вдруг действует из собственных и высоких соображений? Такой ход возможен, в характере владыки. Тогда разоблачитель исчезнет быстрее и бесшумнее, чем в Разбойном приказе! И действовать надобно так, чтобы отвести удар от Соли Вычегодской. К примеру, в Ярославле Клим Акимов исчезает. Два преданных человека, Фокей и Гулька, — успокаиваются самим Климом. Первый получает письмо, второму Клим скажет, чтобы он верил Анике и ехал с ним. Далее, появляется никому не известный лекарь, скажем, Юрша. Аника, оставаясь в стороне, поможет ему пристать к торговому обозу. Лекарь, видать, нагрешил много и дал обет поклониться чудотворной иконе Богородицы Новгородской, а также Печорской лавре. Поклонится лекарь, а что далее будет, одному Богу известно. Аника понимал, какому риску подвергается Клим, но тот твёрдо решил хотя бы ценою жизни, но обезвредить самозванца. Перед исчезновением Клим решил связаться с Нежданом через его людей; мудрость этого человека не помешает в предстоящем опасном деле.