Николай Колосов – Воспоминания комиссара-танкиста (страница 41)
Второй день окружения прошел спокойно. В темноте экипаж командирского танка заменил поврежденные траки, машина вновь была на ходу.
Утро принесло новые сюрпризы. Гвардейцы даже не поверили своим глазам: рядом, по проселку, параллельному шоссе, двигался санный обоз. Ничего не подозревая, немецкие обозники неторопливо шли у своих повозок, считая, верно, что находятся в глубоком тылу. Огнем десантников почти все ездовые были истреблены, а трое поднявших руки солдат были взяты в плен. В бригаде были немало удивлены, когда окруженное подразделение сообщило по рации ценные сведения.
Снова наши бойцы провели день в бездействии у своих промерзших машин. Изредка прогревали двигатели на случай внезапного нападения. Под утро третьего дня к танкам вновь устремились вооруженные до зубов гитлеровские лыжники. Заметив атакующих, гвардейцы открыли огонь. Но фашисты продолжали отчаянно наступать – и по шоссе, в лоб, и с флангов, по снежной целине.
Яркая вспышка на миг ослепила Николая. Снаряд фаустпатрона разорвался на лобовой броне танка.
– Полный газ! – крикнул Червяков.
Механик-водитель гвардии младший сержант Красный рванул рычаги, танк помчался по шоссе, срезая врага пулеметным огнем, давя гусеницами. Десантники хлестали по фашистам из автоматов и ручных пулеметов. До сотни гитлеровцев было уничтожено в этой ночной схватке.
Занималась заря четвертого дня напряженного боя. Утро, впервые за все это время, выдалось тихое, ясное. Угомонился и противник. Повсюду на обожженном снегу чернели трупы врагов. Ощутимые потери понесли и десантники. Если экипажи машин были защищены броней, то мотострелкам приходилось драться в открытую.
Николай сел на броне, потер покрасневшие, воспаленные от долгой бессонницы глаза. А когда опустил руку, то увидел, что слева, из-за далекого леса, выходит пехота. Посланный навстречу разведчик доложил: идут свои.
За стойкие, умелые и инициативные действия гвардии младший лейтенант Николай Червяков был награжден орденом Красного Знамени.
Подвиги, героические поступки совершали в этих боях многие наши воины. Это было закономерно. Выступая на митинге личного состава, гвардии младший сержант Дементьев сказал, очень верно отражая настроение и боевой дух всех солдат и командиров:
– Мы счастливы, что являемся участниками великого и героического наступления Красной армии, что освобождаем братские народы от фашистской чумы. Свою священную ненависть к врагу мы донесем до Берлина!
Упорные бои по ликвидации Восточнопрусского котла продолжались, петля на шее врага затягивалась все туже. Дни группировки были сочтены…
Глава 10. Выход к морю
Войска 2-го Белорусского фронта ежедневно наносили противнику ощутимые удары. В февральских боях был взят штурмом город Эльбинг – крупный узел коммуникаций и мощный опорный пункт на правом берегу Вислы, прикрывавший подступы к Данцигской бухте.
16 февраля корпус вторично вошел в оперативное подчинение 2-й ударной, которая, ведя бои на обоих берегах Вислы, двигалась на Данциг. Снова мы встретились с командармом И.И. Федюнинским.
Личному нашему сближению помогли случайные обстоятельства. Дело в том, что еще во время боев в Восточной Пруссии наши разведчики взяли хороший трофей – легковую машину «Опель-Капитан»[70]. Я распорядился передать его редакции газеты «В решающий бой». И надо же – отняли у них машину… Редакция совершала марш вслед за наступающими частями, в хвосте какой-то колонны. По дороге наши машины – два «Студебеккера»[71], «Виллис» и «Опель» этот злосчастный – обогнала кавалькада легковушек. Вроде бы газетчики не дали им проехать сразу же, поэтому редакцию остановили на перекрестке, какие-то вышестоящие чины отчитали редактора, а потом, сославшись на приказ командарма, потребовали отдать трофейную машину. Глупая история какая-то…
Когда мне о ней доложили, я махнул рукой:
– Ерунда! Раз по приказу самого аж командарма – значит, нужна. Будем надеяться, что новому хозяину она хорошо послужит…
Редактор особо не переживал – транспорта у него хватало.
Так вот, когда мы вновь встретились с генералом Федюнинским, он сам вдруг заговорил об этом эпизоде:
– Знаете, мне очень неудобно, но я только потом узнал, что та «реквизированная» машина была ваша, а не из моей армии, – признался он. – Честное слово, недоразумение вышло!
– Пустяки, товарищ командующий! – искренне ответил я. – Об этом и вспоминать смысла нет.
Все же Федюнинский принес мне извинения, расстались мы с чувством взаимного удовлетворения – понимали, что вместе работать сможем. Мне очень понравилось, что у Ивана Ивановича напрочь отсутствовали спесь и высокомерие, человеком он был очень деликатным.
Для встречи с Федюнинским мы теперь совершали почти двухсоткилометровый марш – нелегкое это испытание люди и техника выдержали успешно. Переправившись через Вислу в районе города Холмино (Кульм), мы очутились в так называемом Польском коридоре, откуда должны были наступать строго на север, к Балтике.
А противник усиливал сопротивление. На всех участках танки встречали организованный огневой отпор врага. Фашисты минировали дороги, устраивали десятки завалов из бревен и камней, этакие своеобразные баррикады. Их пехота была вооружена большим количеством фаустпатронов.
Все же и в тех боях, всего за два дня, гвардейцы, овладев несколькими населенными пунктами, продвигались вперед. По ночам наши неутомимые саперы ликвидировали противотанковые заграждения, снимали минные поля, чтобы с рассветом можно было двигаться без задержек дальше.
60-я бригада, обойдя ряд опорных пунктов, с запада ворвалась в населенный пункт Ноенбург, расположенный на левом берегу Вислы. Утром 19 февраля он был полностью очищен. В тот же день отличились 59-я бригада и 62-й полк. Овладев важным перекрестком дорог, гвардейцы создали угрозу для удара по противнику с тыла и заставили его поспешно отступить.
Теперь корпус получил новую задачу: развивать наступление на город Старгард (Прейсиш-Старгард). С его взятием мы должны были выйти на ближние подступы к Данцигу. Отсюда до побережья оставалось всего 40 километров. Впрочем, по военным меркам это немало. Приказ наступать был отдан 20 февраля.
– Соберите политотдельцев, – сказал я подполковнику Владимирову. – Нам нужно согласовать свои действия.
Товарищи Давыдов, Савельев, Капустин, новый секретарь партийной комиссии Воловик и представитель редакции Буторин вскоре были у меня. Разговор наш не затянулся.
– В наступлении каждому из нас следует находиться в одной из передовых частей, – сказал я. – Какие есть предложения?
В течение пяти минут офицеры определили свои места.
В тот же день корпус приступил к выполнению боевого приказа.
Сопротивление противника возрастало. Гитлеровцы бросали в контратаки САУ «Пантера» и «Фердинанд», даже танки «Тигр», которых у них оставалось не так уж много. Впервые за всю зимнюю кампанию на этом участке фронта появилась у немцев авиация. В ночь на 21 февраля я выехал во второй эшелон проверить работу тыловых органов и попал под жесточайшую бомбежку. Это было даже неожиданно: мы как-то позабыли про немецкие люфтваффе. Впрочем, навыки у некогда хваленых гитлеровских асов были уже не те – все обошлось довольно благополучно.
Семь суток, день за днем, танки атаковали позиции врага на подступах к Прейсиш-Старгарду. Противник подтягивал сюда все возможные резервы. Как сообщали разведчики, он снял с других направлений до восьми десятков танков, которые тоже бросил против нас.
23 февраля страна отмечала 27-ю годовщину Красной армии. Корпус встречал этот праздник в боях. В короткие передышки читали праздничный приказ Верховного: «Полная победа над немцами теперь уже близка. Но победа никогда не приходит сама, она достигается в тяжелых боях и в упорном труде. Обреченный враг бросает в бой последние силы, отчаянно сопротивляется, чтобы избежать сурового возмездия. Он хватается и будет хвататься за самые крайние и подлые средства борьбы. Поэтому надо помнить, что чем ближе наша победа, тем выше должна быть наша бдительность, тем сильнее должны быть наши удары по врагу».
Там, где позволяла обстановка, были проведены митинги, приказ зачитывался перед строем, его переписывали в боевые листки, передавали по радио и телефонной связи. Наша типография отпечатала листовки с его текстом.
Тогда я в полной мере оценил целесообразность направления политотдельцев в передовые части. Они развернули там активную работу, оперативно сообщали о высоком подъеме, царившем в войсках.
– Товарищ полковник! – докладывал мне гвардии майор Давыдов. – Я был в хозяйстве Тептина – он мобилизовал всех политработников на доведение приказа до каждого воина. Товарищи действуют инициативно, с полной отдачей сил.
Я знал: Иван Иванович Тептин, начальник политотдела 49-й бригады, – человек смелый и инициативный, на него можно полностью положиться во всем. Да и Григорий Васильевич, конечно, оказал ему необходимую помощь.
Подобные сообщения поступали из других частей. Везде проходили короткие совещания агитаторов, парторгов, комсоргов, на которых обсуждалось, как лучше наладить изучение приказа. На партийных и комсомольских собраниях обсуждались задачи воинов, вытекающие из требований приказа Сталина. Все делалось очень оперативно, но без спешки и суеты. Как мне помнится, мы даже провели семинар для штатных пропагандистов бригад и полков. На этом семинаре очень пригодилась информация политотдельцев о положениях в частях – разговор получился предметный, на конкретном материале.